Па-беларуску На русском
Правозащитники Против Пыток >> Библиотека >> Алексеева Л. М. История инакомыслия в СССР

Алексеева Л. М. История инакомыслия в СССР

Моему мужу Николаю Вильямсу –

без него эта книга не была бы написана

 

Предисловие

Эта книга – первая попытка систематизированного описания современного инакомыслия в Советском Союзе. В книге столько глав, сколько ныне известно независимых общественных движений. Каждое описано отдельно, так как каждое имеет свое лицо и цели их не совпадают. Тем не менее правомочно их описание как целостного явления, благодаря общему для современного инакомыслия правозащитному характеру и принципиальному отказу от насильственных методов борьбы.

Первый (краткий) вариант работы был написан по гранту Госдепартамента США – как справочное пособие. Инакомыслие в СССР уже осознано миром как важное явление внутренней жизни страны, влияющее и на международные отношения. Между тем представление о его характере и масштабах довольно смутное. На Западе лишь немногие специалисты имеют такое представление, а в СССР, думаю, его могли выработать лишь в соответствующих отделах КГБ, так как никто иной не имеет возможности изучить эту тему, в том числе инакомыслящие, у которых нет для таких академических занятий ни необходимых материалов под рукой, ни просто покоя.

Приступив к работе, я сознательно отказалась от изучения довольно объемистой советологической литературы, больше доверяя собственным оценкам, сложившимся за 15 лет участия в правозащитном движении и благодаря довольно широкому дружескому и деловому общению с участниками национальных и религиозных движений (при сборе информации для «Хроники текущих событий» и для Московской Хельсинкской группы и благодаря работе по оказанию помощи политзаключенным). Личные впечатления сообщали живость общей картине, но нередко их не хватало для четкого представления об ее существенных частях и тем более- отдельных деталях.

Неисчерпаемым кладезем явилась «Хроника текущих событий» – мой основной источник – и другие информационные издания самиздата, но я не ограничилась ими и прочла весь  самиздат, опубликованный зарубежными издательствами, собранный в Архиве самиздата радио «Свобода» (Мюнхен) и в архиве издательства «Хроника» (Нью-Йорк), а также воспоминания участников независимых общественных движений. Все вместе – это огромная библиотека, на ее освоение потребовалось более двух лет напряженного каждодневного труда.

Несколько слов о расположении глав.

Я пыталась расположить их строго по схеме: национальные движения – религиозные движения – гражданские движения. Но жизненные явления не всегда укладываются в эту схему, и я подчинила структуру книги логике реального развития инакомыслия в СССР, пусть в ущерб стройности глав.

Я начала с национальных движений не только потому, что они – наиболее широкие и наиболее традиционные, но и потому, что возникли они раньше большинства религиозных и намного раньше гражданских.

При определении порядка глав о национальных движениях учитывалось время их возникновения, а также внутреннее сходство или различия. Естественным было вслед за украинским и литовским описать эстонское национальное движение, а затем армянское и грузинское из-за схожести их целей и общности такого признака как наличие национальной территории, в отличие от крымских татар и месхов, лишенных такой территории и добивающихся ее возвращения, а также в отличие от евреев и немцев, тоже не имеющих собственной территории в СССР, но ставящих целью не ее обретение, а выезд на историческую родину, за пределы СССР. Намерение отделить описание литовского национального движения от католического не было осуществлено из-за того, что это было бы искусственным препарированием явлений, на самом деле нерасторжимо переплетенных.

Религиозные движения тоже расположены в хронологической последовательности – по времени их возникновения. Глава «Русское национальное движение» отделена от остальных национальных движений и от главы «Православные» и помещена после главы «Движение за права человека», так как исторически русское национальное движение «ответвилось» от правозащитного: значительная часть участников русского национального движения – это прежние правозащитники, разочаровавшиеся в демократических и правовых идеалах.

Не все заслуживающие описания события вошли в книгу – объем ее и так оказался более намеченного.

При выборе имен для упоминаний приходилось руководствоваться не только требованиями исторического повествования, но и соображениями безопасности его героев. Я называла умерших, эмигрировавших, уже осужденных за описанное деяние или сделавших публичное заявление о данной своей деятельности. К сожалению, из-за непомерности задачи, я не написала обо всех, о ком можно было и кто заслужил своим трудом и жертвами войти в историю инакомыслия в СССР. Я прошу прощения у всех причастных к этому удивительному явлению, не упомянутых здесь.

 

* * *

Приношу мою глубокую благодарность Питеру Дорнену, руководителю отдела самиздата радио «Свобода» за любезное предоставление материалов и картотек; а также участникам независимого общественного движения в СССР, помогавшим мне консультациями при написании отдельных глав: Надии Светличной, Томасу Венцлове, Александру Малахазяну, Айше Сеитмуратовой, Роману Рутману, Лидии Ворониной, Владлену Павленкову, пастору Георгию Винсу, Аркадию Полищуку, свящ. Михаилу Меерсону-Аксенову.

 

Людмила Алексеева

 

1983 г.

 

 

УКРАИНСКОЕ НАЦИОНАЛЬНОЕ ДВИЖЕНИЕ

Украина по площади (603,7 тыс. кв. км) превосходит Францию, население ее – более 46 миллионов человек, из них 36,4 млн. – украинцы. [1] Это крупнейший из европейских народов, не имеющий государственной самостоятельности. Украина обрела ее ненадолго в 1918 г. (период Украинской Рады). С 1922 г. формально закреплен статус Украины как союзной республики в составе СССР.

После установления советской власти на Украине украинское крестьянство упорно сопротивлялось коллективизации. С 1931 г. производилась в связи с этим массовая высылка украинцев в восточные области СССР. Полных сведений о численности высланных нет, но известно, что только в первые два месяца 1931 г. были высланы 300 тысяч человек. [2] Сопротивление было сломлено лишь в 1932-1933 гг. путем организации искусственного голода на Украине, в наиболее хлебных ее районах. Осенью, после сбора урожая, у крестьян было реквизировано все зерно – не оставляли ни на пропитание, ни на посев. На подступах к городам были поставлены заградительные отряды, не пропускавшие голодающих из сел в города, которые снабжались хлебом и другим продовольствием. Значительная часть реквизированного у крестьян хлеба пошла на экспорт. Вырученная за проданный по демпинговым ценам хлеб иностранная валюта была употреблена на покупку промышленного оборудования, необходимого для ускоренной индустриализации Советского Союза. Не имеется официальных данных о численности умерших в тот год от голода, так как власти тщательно скрывали эту трагедию. По данным украинского самиздата, основанным на подсчетах убыли населения, очевидной из всесоюзных переписей, в 1932-1933 гг. на Украине погибло приблизительно 6 млн. человек. [3]

Расправа с украинским крестьянством обеспечила коллективизацию сельского хозяйства и одновременно – подорвала возможности украинского национального движения, так как основную массу украинского населения составляло именно крестьянство, которое в 1926 г. насчитывало 23,8 млн. при 5,7 млн. городских жителей. [4] К тому же города и промышленные центры на Украине имели преимущественно русское население. Голод 1932-1933 гг. обессилил украинскую деревню. Происходившая в то время индустриализация Украины получала кадры промышленных рабочих не из окружающих сел, как бывает обычно при процессе индустриализации, а за счет пришлого населения, главным образом, из русских областей СССР, что способствовало сохранению национального разрыва между сельским и городским населением, существующего до сих пор.

Начиная с 30-х годов, на Украине ведется последовательная политика русификации. Ее основное проявление – вытеснение украинского языка русским во всех областях общественной жизни. Насколько продвигается этот процесс, показывают следующие данные.

Согласно всесоюзной переписи 1970 г., 3 млн. 17 тыс. украинцев, проживающих на Украине (8,5% ее украинского населения) считали родным языком русский. Это на 942 тыс. человек (или на 2,6%) больше, чем в 1959 г. (Для сравнения: из 9,1 млн. русских, проживающих на Украине, назвали родным языком украинский только 135 тыс. человек, т.е. 0,2% русского населения Украины, и только 2,5% этого населения свободно владеет украинским языком). Численность русскоязычного населения на Украине с 1970 по 1979 гг. увеличилась с 13,3 млн. человек до 15,5 млн. человек, т.е. на 2,3 млн. человек; украиноязычного – с 32,7 млн. человек до 32,9 млн. человек (т.е. всего на 200 тысяч). [5]

Вытеснение украинского языка русским достигается комплексом государственных мероприятий, направляющих демографические процессы в желательную для властей сторону.

1. Экономически поощряется переселение украинцев в восточные слабо заселенные районы Советского Союза – в Казахстан, Сибирь, на Урал, на Дальний Восток. Одновременно поощряется переселение русских на Украину. В результате с 1959 по 1970 гг. численность украинского населения на Украине увеличилась лишь на 3,1 млн. человек, т.е. на 9,7%, а русского – на 2 млн. человек, или на 28% – главным образом, за счет миграции. В 1970 г. русские на Украине составляли 9,1 млн. человек против 35,2 млн. украинцев. К 1979 г. численность украинцев выросла на 1,2 млн., т.е. меньше, чем на 4%;русское население увеличилось на столько же – на 1,3 млн. человек, т.е. возросла на 14%.

По-прежнему русское население сосредоточено в городах и промышленных центрах (в 1970 г. 84,6% русских на Украине жили в городах – 7 млн. 712 человек). Украинцы составляли в 1970 г. лишь 30% населения промышленных областей, а в городах – 29,4% населения. [6]

2. Внедрение русского языка начинается с дошкольных детских учреждений. Среди детских ясель и садов в целом по Украине преобладают русскоязычные. Но и те, что числятся украинскими, в значительной степени русифицированы, так как при укомплектовании воспитателями преимущество дается русским и русифицированным украинцам.

3. Большинство высших учебных заведений на Украине русифицированы: приемные испытания и начальная стадия обучения в них проводятся по-русски. В столице Украины Киеве только в университете, да и то не на всех кафедрах, преподавание ведется на украинском языке; в большинстве же вузов Украины, за исключением некоторых в западных областях, – по-русски. В 1970 г. из 1 млн. 583 тыс. специалистов с высшим образованием, работающих на Украине, 601 тыс. приходилась на долю русских, т.е. более трети. При этом в РСФСР на 1 тысячу украинского населения доля людей с высшим образованием составляет 73 человека против 43 на тысячу русского населения. [7]

4. Постановка высшего образования оказывает влияние на язык обучения в школьной системе. Знание русского языка дает безусловное преимущество при поступлении в вузы, это создает тягу из украинских школ в русские и позволяет расширять сеть русских школ за счет украинских «по желанию родителей».

Всячески поощряется изучение русского языка в украинских школах, в то время как украинский язык в русских школах преподается лишь по просьбе родителей ученика.

В результате в городах Донбасса и Крыма украинских школ уже нет вовсе. В таких больших городах, как Харьков, Запорожье, Николаев, Херсон, Днепропетровск, Одесса и многих других, украинские школы единичны, да и то на окраинах. В Киеве число украинских школ постоянно сокращается, и в них вводятся классы с преподаванием на русском языке. Такие школы постепенно становятся из смешанных полностью русскими.

5. Настойчивость учащихся и их родителей в отстаивании украиноязычности вызывает преследование (сообщение на работу родителям, беседы с начальством, «проработки» на собраниях) как проявления украинского национализма.

В результате последовательно проводимых в течение полустолетия мер русский язык вытеснил украинский из всех сфер общественной жизни, фактически им пользуются лишь в селах да среди небольшой части украинской интеллигенции, преимущественно гуманитарной. По конституции 1978 г. украинский язык утратил статус государственного языка УССР.

В 1939-1944 гг. к советской Украине были присоединены западные украинские земли, до тех пор включенные в состав Польши, Румынии и Чехословакии. Население Украинской ССР возросло благодаря этому почти на 8 млн. человек.

Присоединение западных областей весьма способствовало возрождению украинского национального движения.

В западных областях к моменту их присоединения к Украинской ССР полнее, чем на советской Украине, сохранилась украинская национальная традиция и была жива традиция национального сопротивления. В Западной Украине существовали активные подпольные организации, боровшиеся за независимость. Наиболее известной и влиятельной из них была ОУН – Организация украинских националистов, действовавшая на украинских землях, входивших в состав Польши.

В 1939 г., после прихода советских войск на Западную Украину, известные новым властям участники украинского сопротивления были арестованы – новая власть справедливо полагала, что они являются и ее непримиримыми противниками.

Сразу после вступления германской армии, в июне 1941 г., во Львове была провозглашена Украинская Народная Республика. Но через несколько дней инициаторы этого акта были арестованы гестапо и помещены в концентрационные лагеря, где они пробыли до конца войны. Оставшиеся на свободе ОУНовцы начали вооруженную борьбу против оккупантов. В 1942 г. была создана для этих целей Украинская повстанческая армия (УПА). До 1944 г. она сражалась против германской армии, а с приходом советских войск повернула оружие против нового врага. УПА пополнилась за счет украинских крестьян, сопротивлявшихся коллективизации, начатой в западных областях сразу после возвращения советских войск. Борьба длилась до начала 50-х годов. В ней погибли тысячи людей. Сотни тысяч участников УПА и сочувствовавших им попали в советские лагеря со стандартным сроком – 25 лет. Целые украинские села были высланы за «пособничество УПА» – около 2 млн. человек.

Общие потери Западной Украины огромны. В 1930-1931 гг. украинское население областей, присоединенных к СССР после 1939 г., составляло 7 млн. 950 тыс. человек, а в 1970 г. – 7 млн. 821 тыс. человек, т.е. за 40 лет оно не увеличилось, а уменьшилось. Это указывает на убыль приблизительно 20 млн. человек, исходя из среднего прироста населения. [8] Несмотря на это катастрофическое положение в западных областях, национальное движение в течение долгого времени после окончания войны было локализовано именно здесь. Это видно из перечня подпольных организаций, раскрытых на Украине в 50-х – 60-х годах. [9] Перечислю их в хронологическом порядке.

1. Объединенная партия освобождения Украины (ОПОУ) – раскрыта в Станиславе, ныне Ивано-Франковск (Западная Украина), в 1958 г. Перед судом предстало 10 человек – в основном, молодые рабочие. Они получили лагерные сроки от 7 до 10 лет.

2. ОУН-Север (Я. Гасюк, В. Леонюк, Б. Христинич, В. Затворский, Я. Кобылецкий) – раскрыта в 1960 г. Эта организация была основана пятью членами ОУН с Западной Украины, отбывавшими сроки в советских лагерях. Часть из них осталась жить в местах заключения, чем объясняется добавка к названию слова «Север». Сроки – от 5 до 12 лет лагеря.

3. Во Львове (Западная Украина) в 1961 г. был раскрыт Украинский рабоче-крестьянский союз (юристы Л. Лукьяненко, И. Кандыба, И. Боровицкий, партийный работник С. Вирун, работник милиции И. Кипиш, инженер Либович и заведующий клубом В. Луцкив).

Л. Лукьяненко был приговорен к расстрелу, замененному впоследствии 15 годами лагеря, остальные получили от 10 до 15 лет лагерей.

4. В том же Львове в том же 61-м году был раскрыт Украинский национальный комитет. По этому делу известны фамилии 18 осужденных молодых рабочих. Двое из них – Богдан Грыцына и Иван Коваль были расстреляны, остальные получили от 10 до 15 лет лагерей.

5. В Донецке в том же 61-м году была осуждена группа журналиста Григория Гаева. Численность группы и сроки неизвестны.

6. В 1962 г. в Харькове состоялся суд по «делу шести» (Николай и Михаил Процивы, Капитоненко, И. Нагробный, Дропь и Ханас). Николай Процив был расстрелян, остальные получили от 8 до 15 лет лагерей.

7. В том же 62-м году в Тернополе (Западная Украина) судили группу из пяти человек: Богдан Гогусь был приговорен к расстрелу, замененному 15-летним заключением, Г. Ковалишин, В. Куликовский, Палихата и П. Пундик были приговорены к лагерным срокам 10, 15, 4 и 5 лет соответственно.

8. В Луцке (Западная Украина) в 1962 г. прошел суд над группой В. Романюка – Шуста. Численность группы и приговоры ее участникам неизвестны.

9. В том же 1962 г. в Запорожье состоялся процесс над группой, из которой известны В. Савченко, Ю. Покрасенко, В. Ришковенко, А. Воробьев, В. Чернышов и Б. Надтока. Сроки – от 3 до 6 лет.

10. В 1963 г. в Донецке судили группу Бульбинского – Рыбича – Трасюка. Сроки неизвестны.

11. В 1964 г. в Одесской области выявили организацию «Демократический союз социалистов». По этому делу были осуждены директор школы рабочей молодежи Н. Драгош (7 лет лагерей), учителя этой же школы Н. Тарнавский (7 лет лагерей) и И. Чердынцев (6 лет), а также студенты С. Чемертан (5 лет лагерей), Н. Кучеряну (6 лет) и В. Постлаки (6 лет лагерей).

12. В 1967 г. в Ивано-Франковске (Западная Украина) состоялся суд над членами Украинского национального фронта, состоявшего из 9 человек (учителя Н. Квецко, Я. Лесив, Г. Прокопович, токарь Кулынин, участковый милиционер М. Дяк, инженер И. Губка, литератор З. Красивский, хормейстер М. Мелинь, шахтер Н. Качур). Сроки – от 5 до 15 лет лагеря плюс 5 лет ссылки.

13. В 1969 г. студент Николаевского сельскохозяйственного техникума Николай Богач был осужден на 3 года за попытку создания подпольной организации «Борьба за общественную справедливость» (проходил по делу один).

14. В 1970 г. в Ворошиловграде судили несколько человек, из которых известны секретарь комсомольской организации Ворошиловградстроя рабочий А. Чеховский (6 лет лагерей), Г. Толстоусов (5 лет лагерей) и Потоцкий (срок неизвестен). Созданная ими организация называлась «Партия борьбы за реализацию ленинских идей».

15. В 1973 г. в Ивано-Франковской области (Западная Украина) осудили группу молодежи, создавшую Союз украинской молодежи Галичины (рабочие Д. Гринькив, Н. Мотрюк и В. Шовковый, инженер Д. Демидов, студент Р. Чупрей). Сроки – 7 лет лагеря плюс 5 лет ссылки Гринькиву, остальным – по 4-5 лет лагерей. [10]

16. В 1973 г. во Львове была раскрыта подпольная молодежная организация (студенты и школьники старших классов) – «Украинский национально-освободительный фронт». Из 50 ее участников, ставших известными КГБ, были арестованы студент-филолог Львовского университета Зорян Попадюк (приговор – 7 лет лагеря и 5 лет ссылки) и Радомир Микитко (приговор – 5 лет лагеря). [11]

17. В том же году на Западной Украине была арестована группа украинской молодежи в селе Россохач Тернопольской обл. – братья Владимир и Николай Мармусы, П. Винничук, С. Сапеляк, В. Синькив, Н. Слободян – за вывешивание украинских национальных флагов. Наибольший срок получил В. Мармус – 6 лет лагеря и 5 лет ссылки. [12]

Население западных областей составляет лишь 16% всего населения Украины, но большинство подпольных организаций 50-х – 70х годов (10 из 17) было создано именно в западных областях. Мы знаем названия 7-и западноукраинских организаций – все они содержат слово «украинский». Это определенно свидетельствует, что национальная идея была превалирующей, если не единственной, в побуждениях участников этих организаций. Из названий двух самых ранних национальных организаций – Объединенная партия освобождения Украины и ОУН-Север ясно, что они действовали в духе ОУН-овской традиции. То же самое известно об организации Украинский национальный фронт (Ивано-Франковск, 1967 г.).

Из шести организаций, раскрытых в Восточной Украине, известны названия трех: «Демократический Союз социалистов» в Одесской области; «Борьба за общественную справедливость» в Николаеве и «Партия борьбы за реализацию ленинских идей» в Ворошиловграде. Эти названия указывают, что не национальная идея воодушевляла их участников. По своим установкам эти организации сродни подпольным организациям, существовавшим в те же годы в русских областях СССР. О направленности трех остальных организаций в Восточной Украине ничего не известно, но об одной из них, раскрытой в 1962 г. в Запорожье, можно предположить, что она была нейтральной к национальной проблеме, так как, судя по фамилиям участников, в нее входили и украинцы и русские.

Связующим звеном между этими двумя побуждениями – национальным и демократическим – является Украинский рабоче-крестьянский союз (Львов, 1959-1961). Ставя ту же цель, что и другие национальные организации, – отделение Украины, – УРКС отказался от традиционного ОУН-овского пути, который был годен для борьбы против польского господства, но не оправдывал себя в советских условиях.

Судя по приговору, ведущая роль в УРКС принадлежала Л. Лукьяненко. Он – единственный среди участников организации выходец из Восточной Украины (Черниговская область). Лукьяненко получил образование в Москве – окончил юридический факультет Московского университета, был членом партии. Возможно, его более богатый жизненный опыт в советских условиях способствовал модернизации установок УРКС по сравнению с другими подпольными организациями, возникавшими в Западной Украине.

В основу деятельности УРКС был положен правовой принцип. УРКС намеревался добиваться независимости Украины мирным, законным путем – на основании ст. 17 Советской конституции, предоставляющей каждой союзной республике право на выход из состава СССР.

Л. Лукьяненко сообщает, что он и его товарищи к 1960 г. пересмотрели программу УРКС, составленную в 1959 г. и

«взяли курс на создание легальной организации, имеющей целью защиту гражданских прав». [13]

Они предполагали изменить название «Украинский рабоче-крестьянский союз» на Союз борьбы за демократию, так как цели их эволюционировали, идея самостоятельности Украины была отодвинута идеей о необходимости демократических свобод, и новое название точнее отражало их новые цели.

Марксистская ориентация этой организации заметна из включения в ее название слов «рабоче-крестьянский» и подтверждается программой УРКС: ее участники мечтали о социалистической Украине. Их целью было избавить ее от последствий «сталинского» национального гнета и вернуться на «ленинский путь». Эти моменты сближают группу Л. Лукьяненко со следующим после подпольного этапом национального движения на Украине, захватившего и западные и восточные ее части – мирным, открытым демократическим движением за национальные права.

Начальная стадия этого движения получила название движения шестидесятников – по 60-м годам, когда оно началось и вошло в силу (и, видимо, по аналогии с так же называвшими себя русскими революционерами-демократами 60-х годов прошлого века). Первотолчок этому движению дали молодые украинские поэты, писатели, публицисты, художники.

За короткий «хрущевский» срок, сравнительно благоприятный для развития украинской культуры, она чудесно возродилась. Появилась плеяда талантливых поэтов, артистов и художников. Ведущими фигурами и вдохновителями движения шестидесятников стали молодые поэты Василь Симоненко, Микола Винграновский, Иван Драч, Лина Костенко, Ирина Стасив, Игорь Калинец, художники Алла Горская, Людмила Семыкина, Панас Заливаха, Галина Севрук, Стефания Шабатура и др. Они возродили почти задушенную в сталинское время украинскую культуру, внесли в нее искренность, отсутствовавшую в официальных поделках, и художественный вкус. При несхожести дарований шестидесятников их объединяло живое национальное и гражданское чувство.

Наиболее популярным из поэтов-шестидесятников был Василь Симоненко (умер в 1961 г. в 29-летнем возрасте). Он не был новатором поэтической формы, но остро чувствовал парадоксы эпохи и имел смелость писать о них. Наиболее известные из его публицистической лирики стихи – «Вор» (о колхознике, ворующем у колхоза, чтобы хоть как-то прокормить семью); «Некролог кукурузному початку, сгнившему на складе», «Шовинист», «Пророчество 17 года», в котором поэт с болью утверждал, что

«На кладбище расстрелянных иллюзий

Уж не осталось места для могил”.

 

Но, пожалуй, наибольший успех имело стихотворение, где Симоненко, обращаясь к Украине, восклицал:

«Пусть молчат Америки и России,

Когда я с тобою говорю!”

 

Читателей будоражило и вдохновляло, что Россия поставлена в один ряд с Америкой, как тоже нечто отдельное от Украины. Это было необычайно ново и смело, поскольку лейтмотивом всей официальной украинской культуры была нерасторжимая связь Украины с Россией.

В 60-х годах появилась группа талантливых и смелых публицистов-литературоведов, историков – Иван Дзюба, Иван Светличный, Валентин Мороз, Вячеслав Чорновил, Святослав Караванский, Евгений Сверстюк, Василь Стус, Михаил Брайчевский. Валентин Мороз, оценивая вклад шестидесятников, писал, что самая важная их заслуга – в возвращении весомости высоким словам и понятиям, обесцененным официальным словоблудием, вдохновляющий пример героического гражданского деяния, каким было в глазах большинства открытое выступление против официального курса, на словах поддерживающего, а на деле обессилевшего украинскую культуру.

Призыв шестидесятников нашел горячий отклик – и в интеллигентской, и в рабочей среде и даже среди части украинского истэблишмента. Книги со стихами поэтов-шестидесятников расхватывались мгновенно, стихи их заучивались наизусть. Выступления этих поэтов собирали полные аудитории, выставки украинского народного и современного искусства привлекали массу посетителей, как и концерты украинской музыки – все национальное принималось с энтузиазмом.

Местами встреч шестидесятников стали мастерские художников, работавших в национальной манере (скульптор Иван Гончар, Алла Горская и др.), музеи, квартиры знатоков украинского народного искусства, таких, как хирург Э. Биняшевский, коллекционировавший писанки (разрисованные пасхальные яйца).

Центром шестидесятников стал клуб творческой молодежи в Киеве. По свидетельству Леонида Плюща, из этого клуба вышло большинство киевских патриотов-оппозиционеров. Инициатором и президентом клуба был молодой режиссер Лесь Танюк. В клубе встречалась молодежь из разных социальных слоев – здесь бывали и студенты, и молодые специалисты, и рабочие. Постоянных посетителей было несколько сот человек. Наиболее массовую аудиторию собирали литературные вечера. Их проводили в самом большом зрительном зале Киева – Октябрьском, вмещавшем более тысячи человек, и он бывал переполнен. Надия Светличная припомнила организованные Клубом вечера памяти драматурга М. Кулиша, объявленного в 30-е годы «врагом народа» и к началу 60-х годов еще официально не реабилитированного. Был также вечер памяти украинского режиссера Л. Курбаса, погибшего в лагере на Соловках. На вечере памяти Шевченко в 1964 г. был поставлен монтаж из трех его произведений, которые «проходили в школе», но в клубной соответственно настроенной аудитории и в соответствующем исполнении они звучали зажигательно.

Клуб творческой молодежи возник под эгидой обкома комсомола. Комсомольские работники надеялись с помощью энтузиастов из молодежи оживить и сделать более эффективной официальную пропаганду, но паническая боязнь любого «уклона» заставила их через 3 года закрыть Клуб, хотя никакой «крамолы» там не было. Лесь Танюк потерял работу и вынужден был уехать из Киева. Там, где он появлялся в поисках работы, он организовывал клубы, подобные киевскому. Они появились в Днепропетровске, во Львове, в Одессе и в других местах.

В Киеве после закрытия Клуба творческой молодежи, в 1965 г., была попытка создать дискуссионный клуб, но после двух дискуссий («О морали и прогрессе» и «О морали и науке»), собравших по нескольку сот человек, он был разогнан.

Вообще большинство гражданских выступлений 60-х годов осуществлялись на официально разрешенных мероприятиях. Наиболее известны выступления И. Дзюбы на вечере памяти украинской поэтессы Леси Украинки в киевском городском парке и на митинге в Бабьем Яре. Такого рода выступления были довольно частым явлением в тогдашней общественной жизни на Украине.

Леонид Плющ в своих воспоминаниях описывает один из таких вечеров – памяти художника украинского возрождения А.Петрицкого (1917 – 1933 гг.):

«Масса молодежи. Аплодисменты каждому намеку на мерзости сталинизма… Актер Василько говорил»крамолы” больше всех, и аплодировали ему потому чаще. Он гневно клеймил равнодушных и гонителей Петрицкого. А я уже знал, что он, бывший актер гениального режиссера Курбаса, не только отрекся от него, но и участвовал в травле Курбаса, драматурга М. Кулиша и др.”.

Общее настроение в Киеве было таково, что и бывшие стукачи оказались за украинское возрождение. [14]

Движение шестидесятников распространилось на всю Украину, и западную, и восточную, но центром его оказался Киев – самый крупный и наиболее украинский по составу населения город Восточной Украины. Ввиду положения Киева как столицы Украинской ССР, здесь были сосредоточены культурные учреждения, наиболее талантливые и известные представители украинской интеллигенции.

«Маленькая группа людей из Киева разбрызгивала искры на всю Украину, – писал об этом времени В. Мороз, – и там, где они падали, сразу же таял многолетний лед безразличия и нигилизма». [15]

Шестидесятники принадлежали к поколению, выросшему в советском обществе. Они восприняли его ценности, но в идеализированном, «книжном» виде: для них социализм был неотторжим от интернационализма, демократии и гуманности. Они защищали эти ценности от умерщвления официозом и бюрократией. Целью шестидесятников была демократизация советской системы и прекращение русификации, и они верили в возможность добиться этого в советских условиях.

Кредо шестидесятников было развернуто выражено в работе Ивана Дзюбы «Интернационализм или русификация?» [16], законченной в декабре 1965 г. Это исследование национальной проблемы в СССР, в основном, на украинском материале. Оно написано с позиций марксистского интернационализма и содержит острую критику навязываемой русификации, которую автор характеризует как сталинское отклонение от ленинской национальной политики.

Движение шестидесятников было интеллигентским по существу, так как пафос его направлялся на сохранение национальной культуры. Но на Украине нет такой пропасти между национальной интеллигенцией и народом, как у русских; украинские патриоты-интеллигенты ощущают себя его органичной частью, возможно, из-за неукраинского состава большинства городского населения и значительной части бюрократии, а также потому, что большинство их – интеллигенты в первом поколении, выходцы из украинских сел (старая украинская интеллигенция была почти поголовно уничтожена в довоенные годы).

Наиболее массовой формой проявления национальных чувств, разбуженных шестидесятниками, стало ежегодное паломничество к памятнику великого украинского поэта Тараса Шевченко (1814-1861 гг.) 22 мая, в годовщину перенесения его праха из России, где он умер, на его родину, в украинский городок Канев на Днепре. Этот день отмечала до революции украинская интеллигенция. В советское время официально отмечались даты рождения и смерти Шевченко, но не 22 мая. В 60-х годах внимание к этой дате возродилось. В этот день стало принято возлагать цветы у памятника Шевченко. Так как памятник ему есть почти во всех городах Украины, этот обычай распространился. В Киеве он приобрел особенно широкий характер. К памятнику подходили с цветами в течение всего дня, но особенно многолюдно около него становилось вечером, после окончания работы, когда собиралось по нескольку сот человек, в основном молодежь, студенческая и рабочая. Читали стихи украинских поэтов, классиков и современников, а то и свои собственные, пели украинские песни.

Возродился и еще один обычай – колядки, т.е. ватаги ряженых, которые ходили по домам с пением обрядовых песен. Этот обычай был рождественским, но в советское время его приурочили к Новому году. Молодежь, главным образом студенты гуманитарных факультетов, стремились к полному воспроизведению старинного обряда. Для посещений выбирали дома уважаемых профессоров, известных писателей, но иногда из озорства заходили и к бюрократам высокого ранга.

По обычаю, колядовавших принято было одаривать. Деньги, собранные во время колядок, шли на общественные нужды.

Власти пытались помешать возрождению национальных чувств, но делали это не очень решительно. Иногда отменяли вечера, на которых ожидались выступления шестидесятников. Перед 22 мая в учреждениях и институтах партийное и комсомольское начальство предупреждало «неблагонадежных» о нежелательности появления у памятника Шевченко. Как потом стало известно, нарушивших запрет незаметно фотографировали. Попавшие в объектив подвергались «проработке», получали выговоры от начальства, но до 1965 г. увольнений и исключений из институтов за паломничество к памятнику не было. Вообще до 1965 г. движение почти не встречало отпора в грубых формах. Цензура препятствовала появлению литературных произведений с гражданским звучанием, но все-таки многие произведения шестидесятников выходили в свет, самые резкие расходились благодаря появившемуся в это время самиздату. Почти всем шестидесятникам удавалось сочетать открытое выражение своих взглядов с продолжением карьеры или даже иметь успех именно благодаря талантливому выражению такого рода взглядов (например, кинофильмы «Тени забытых предков» – режиссер Сергей Параджанов; «Ночь накануне Ивана Купала» – режиссер Юpий Ильенко).

Среди партийного и советского руководства имелись люди, сочувствовавшие шестидесятникам и старавшиеся ввести их в «рамки», чтобы из Москвы не потребовали расправы. Возможно, таковым было отношение к шестидесятникам и тогдашнего первого секретаря ЦК КПУ Петра Шелеста, который проявлял необычайную для советских партийных руководителей мягкость к «идейным отклонениям» шестидесятников от официальной линии. Похоже, Шелест пытался ограничиться «идейными» мерами против оппонентов официального курса. Книга Ивана Дзюбы «Интернационализм или русификация?» была написана как приложение к заявлению в ЦК КПУ по поводу национальной политики (есть версия, что Дзюбе предложил написать эту книгу тогдашний секретарь по идеологической работе ЦК КПУ Андрей Скоба). Достоверно известно, что книга эта в ЦК КПУ была размножена небольшим тиражом, и с ней ознакомили крупнейших партийных чиновников – на уровне секретарей обкомов. Однако, вскоре после этого тираж был изъят из обращения, и книга разошлась, как обычно, в самиздате, а потом и в тамиздате. При ЦК была создана специальная комиссия, которая должна была подготовить ответ Дзюбе, но все кончилось статьей под псевдонимом Стенчук «Что и как отстаивает Дзюба», которая была предназначена для заграницы, а на Украине распространялась полузакрыто, до уровня партийных и комсомольских агитаторов, но в печати не появилась.

Серьезные репрессии впервые были проведены в 1965 г., когда в августе-сентябре в разных местах Украины почти одновременно арестовали более 20 украинских интеллигентов, в той или иной мере причастных к движению шестидесятников.

Журналист Чорновил, обобщая сведения об арестованных, писал, что если бы можно было создать их «типовую» биографию, то она выглядела бы следующим образом.

Осужденный имярек имел к моменту ареста 28-30 лет отроду, он – выходец из крестьянской (или рабочей) семьи, отлично окончил среднюю школу, поступил в институт (некоторые – после армии), где активно участвовал в научной жизни. Как хороший студент получил по окончании института хорошее назначение, написал диссертацию (или защитил ее), публиковался в периодических изданиях (или опубликовал книгу). Если он имел техническое образование, то интересовался литературой и искусством, принимал близко к сердцу положение с украинским языком на Украине. К моменту ареста его творческий потенциал и его карьера быстро шли в гору. Не женат (или женился незадолго до ареста, имеет маленького ребенка). [17]

Аресты 1965 г. выглядят не совсем обычно по сравнению с такими же акциями КГБ в других местах.

Необычно было, что какое-то время после арестов имена арестованных не были выключены из официального обихода: газета «Литературная Украина» напечатала статью Масютки уже после его ареста, а журнал «Искусство» поместил репродукцию картины арестованного Панаса Заливахи. Продолжали демонстрировать киножурнал, среди кадров которого были посвященные работам арестованного психолога М. Горыня, и на экране появлялся он сам и т.д.

Похоже, приказ об арестах был «спущен» из Москвы для немедленного осуществления, чем и объясняется неподготовленность этой акции и неряшливость ее исполнения украинскими кагебистами. В Москве в то же самое время – в первых числах сентября – были арестованы писатели А. Синявский и Ю. Даниэль.

Неясен и принцип «отбора» для арестов на Украине в 1965 г.

Центром движения шестидесятников был Киев, но только семеро арестованных были киевлянами и лишь один из них (Иван Светличный) – ведущей фигурой. Его через 8 месяцев освободили «за недостатком улик». Против него, действительно, улик не было, так как ничего тайного он не делал, но это справедливо по отношению ко всем арестованным, которых, несмотря на это, осудили.

Надия Светличная высказала предположение, что для ареста отобрали не по принципу активности, а тех, кого надеялись заставить «раскаяться» и тем дискредитировать движение, имевшее огромный моральный авторитет. Если это так, замысел потерпел поражение.

Правда, некоторые на следствии «каялись» и даже давали показания на других. Арестованные не были психологически подготовлены к свалившемуся на них испытанию. Даже В. Мороз, впоследствии героически державшийся и на воле, и в неволе, признавался, что на первом следствии «вел себя не наилучшим образом». Однако к изумлению и некоторой растерянности властей аресты не испугали публику и не отвратили ее от шестидесятников.

«Самым крупным сюрпризом истекшего десятилетия было то, что аресты 1965 г. не затормозили, а ускорили современное украинское возрождение, – писал об этом в 1970 г., уже имея историческую перспективу, Валентин Мороз. – Эра великого Страха – миновала. Аресты не испугали, а вызвали огромную заинтересованность – не только на Украине, но и во всем мире».

Репрессировать за украинский патриотизм в тогдашних условиях означало создать человеку ореол мученика и придать ему особую притягательность. [18]

Имели место многочисленные выражения сочувствия и солидарности с арестованными. 4 сентября 1965 г. Иван Дзюба использовал для этого свое выступление перед премьерой кинофильма «Тени забытых предков». Ему было поручено приветствовать создателей фильма от имени киевлян. Войдя на трибуну переполненного кинотеатра «Украина», после нескольких вступительных слов Дзюба сказал, что праздник национального искусства омрачен многочисленными арестами, и начал перечислять фамилии арестованных. Директор кинотеатра стал стаскивать оратора с трибуны. Чтобы заглушить слова Дзюбы, включили сирену. Кто-то из зала крикнул:

– Кто против тирании – встаньте!

Из-за шума и суматохи мало кто услышал этот призыв, но все-таки несколько человек встали (двоих исключили за это из партии и выгнали с работы).

Суды начались через полгода после арестов. Большинство судов сделали закрытыми – вероятно, чтобы скрыть ничтожность причины осуждения и его юридическую необоснованность. Тем не менее стали известны несколько последних слов обвиняемых, державшихся мужественно и с сознанием своей правоты.

Михайло Осадчий, которого судили во Львове, так описывает происходившее около суда:

«- Слава…, слава… слава…» – кричала толпа, запрудившая всю Пекарскую (такое было все пять дней). Нам бросали цветы, они падали на металлическую крышу машины, сквозь щели в дверях, к нам. Когда мы шли в помещение суда, то шли по ковру из живых весенних цветов, нам жаль было их топтать, но мы не могли наклониться – нас вели крепко, до боли стиснув локти…

– Михайло, держись! – крикнул из толпы Иван Дзюба Горыню, – держись! – Я лишь успел увидеть его лицо; увидел на какой-то миг, как Лина Костенко пробиралась сквозь строй охраны, ловко вложила в руку Мирославы Зваричевской плитку шоколада. Начальник изолятора как безумный метнулся к Мирославе и выхватил плитку”.[19]

Всех арестованных судили за «антисоветскую агитацию и пропаганду». Приговоры были – от нескольких месяцев до 6 лет лагерей строгого режима. Несколько человек были осуждены условно.

В учреждениях и в институтах состоялись «проработки» близких к арестованным или как-то выразивших им сочувствие. Десятки людей были исключены из институтов и уволены с работы. Но воодушевление не спадало. Организовали общественную кассу помощи безработным и семьям арестованных. Касса составилась из небольших, но регулярных взносов сочувствующих, сохранивших работу, и из нерегулярных более крупных взносов обеспеченной части украинской интеллигенции, в движении не участвовавшей. Туда же стали отдавать сборы от колядок, от общественных лотерей, в которых разыгрывались картины современных украинских художников и предметы быта, выполненные в традиционном национальном стиле специально для лотереи.

Лагерникам писали письма не только родные и друзья, но едва знакомые, а то и вовсе незнакомые люди. Им слали книги, открытки, теплые вещи, старались использовать все возможности, чтобы выразить сочувствие и облегчить неволю.

Львовский журналист Вячеслав Чорновил собрал материалы об осужденных (биографические сведения, списки публикаций, выступления на суде, отрывки из лагерных писем). Сборник, названный им «Горе от ума», появился в самиздате с именем составителя на обложке.

Следующим после арестов 1965 г. и связанных с ними событий важной вехой украинского национального движения было 22 марта 1967 г. – очередная шевченковская годовщина, когда впервые власти предприняли попытку разогнать собравшихся у памятника Шевченко в Киеве.

По свидетельству очевидицы Надии Светличной, 22 мая 1967 г. вечером у памятника Шевченко собралось несколько сот человек. Часа два-три все шло как обычно: у памятника выросла гора цветов. Время от времени на постамент забирался кто-либо из присутствовавших читать стихи. После 9 вечера вдруг появилось несколько милицейских машин. Из них вышли милиционеры, некоторые, судя по погонам, в высоких чинах. Они стали пробираться через толпу к постаменту, видимо, намеревались схватить очередного выступающего. Но он заметил их и скрылся в толпе. Тогда милиционеры схватили первых попавшихся 4-5 человек и запихали их в свои машины, а сами вернулись в толпу, выкрикивая требование разойтись. Но собравшиеся не расходились. Более того: юпитеры, которыми милиционеры осветили место сбора, привлекли гулявшую в парке публику, и толпа увеличилась настолько, что пришлось перекрыть движение троллейбусов по прилегающей к парку улице. Милиционеры оказались рассредоточенными среди собравшихся. В каком-то месте образовался кружок вокруг человека в милицейских погонах. Ему скандировали одно слово:

– Позор!

Этому примеру последовали остальные, и вскоре все милиционеры оказались в таких «засадах». Они с трудом выбрались из толпы и уехали, увозя арестованных. Находившийся на площади Микола Плахотнюк предложил идти в ЦК, чтобы требовать освобождения арестованных, извинений за оскорбление памяти Шевченко грубым разгоном и ущемление свободы слова. Человек 200-300 направились в ЦК. Они шли по тротуару плотной толпой. Заранее сговорились не петь, не кричать, чтобы не давать повода для обвинения в нарушении общественного порядка. По дороге в ЦК их встретили пожарные машины, демонстрантов окатили водой из шлангов, но они молча продолжали свой путь. Метров за 200 до здания ЦК путь был прегражден поставленными поперек улицы машинами, а перед ними стояла цепочка людей – партийные и комсомольские работники, срочно вызванные в ЦК в этот субботний вечер. Демонстранты остановились и решили здесь дожидаться утра, когда появятся работники ЦК, чтобы предъявить им свои требования.

Стояли на тротуаре, взявшись под руки цепочками человек по пять, плотной колонной. В половине второго ночи прибыл министр охраны общественного порядка Головченко со свитой, в которой узнали заместителя председателя украинского КГБ.

Головченко попросил демонстрантов изложить их претензии. Оксана Мешко вышла из толпы и потребовала освобождения арестованных. Головченко обещал, что к утру их отпустят, и просил утром прислать в ЦК делегацию от демонстрантов, а сейчас разойтись. Большинство послушалось, но человек 40 решили ждать освобождения арестованных. Часа в 3 ночи их привезли и выпустили на глазах у ожидающих.

Через несколько дней после демонстрации Плахотнюк и еще несколько замеченных на демонстрации людей были уволены с работы.

В последующие годы власти больше не предпринимали милицейских разгонов собравшихся у памятников Шевченко. Однако они, с одной стороны, заблаговременно предостерегали людей, находившихся «под подозрением», о нежелательности появления около памятника в этот день, и ослушание грозило увольнением с работы, а с другой, – стали проводить в этот день официальные фестивали украинской поэзии, казенная атмосфера которых отвращала от их посещения, их заполняли специальной публикой – комсомольцами, дружинниками и даже солдатами. Тем не менее, паломничество к памятнику Шевченко 22 мая продолжалось ежегодно до 1972 г.

Украинское национально-демократическое движение по духу, социальному составу участников, аргументации требований и способам самовыражения очень близко к правозащитному движению, начавшемуся в Москве в 1965 г. Взаимоузнавание произошло в мордовских политических лагерях, где находились арестованные в 1965 г. украинцы и куда попали москвичи Синявский и Даниэль. Благодаря письмам из лагерей и через родственников, ездивших на свидания, установились личные связи и на воле. Путь с Украины в Мордовию лежит через Москву. Родственники арестованных, ездившие их навестить, и освободившиеся из лагеря обязательно оказывались в Москве. Они останавливались у родственников и друзей московских политзэков.

Во время широкой правозащитной кампании – в связи с судом над московскими самиздатчиками Юрием Галансковым и Александром Гинзбургом в 1968 г. – основную часть «подписантов» составляли москвичи. Украина была единственной из республик, поддержавшей эту кампанию. Украинцы дали более 18,8% от общего числа ее участников («Письмо 139-ти»). [20]

Вследствие усиления преследований за «национализм» после 1967 г. реже стали публичные проявления национальных чувств, характерные для первой половины 60-х годов, и участились случаи анонимных выступлений. Так, в марте 1968 г. в Киевском университете и в Сельскохозяйственной Академии были разбросаны листовки с призывом бороться против русификации. Такие же листовки рассылались по почте. Вскоре в связи с этим были арестованы рабочие Киевской ГЭС, студенты-заочники Киевского университете А. Назаренко, В. Кондрюков и В. Карпенко. Их осудили за «антисоветскую пропаганду» соответственно на 5 лет, 3 и 2,5 года лагеря строгого режима. Несколько их друзей были исключены из университета. [21] Были и другие случаи использования листовок на Украине в эти годы.

Из-за ухудшения внутренней обстановки на Украине на фоне общего спада надежд на демократизацию после вторжения советских войск в Чехословакию в августе 1968 г. создалась атмосфера, которая стимулировала крайние, трагичные формы протеста.

В ноябре 1968 г. совершил самосожжение украинский учитель из Днепропетровской области Василий Макуха (50 лет, политзаключенный сталинских лагерей, отец двоих детей). Макуха приехал в Киев 5 ноября 1968 г., в канун празднования годовщины Октябрьской революции вышел на главную улицу столицы Крещатик, поджег себя и, горя, бежал по людной улице с возгласами «Да здравствует свободная Украина!». Когда удалось погасить пламя, В. Макуху доставили в больницу, где через два часа он скончался. Насколько мне известно, это первое по времени самосожжение в знак протеста против национального угнетения: Ян Палах (Чехословакия) – январь 1969 г.; Илья Рипс (Рига) – апрель 1969 г.; Ромас Каланта и его последователи (Литва) – май 1972 г., крымский татарин Муса Мамут – 1978 г.

Самосожжение В. Макухи, свидетелями которого были сотни людей, в обстановке общей усталости и подавленности, вызвало поразительно слабую реакцию, в то время как в начале – середине 60-х годов несравненно менее значительные события давали чрезвычайно сильный отклик (например, аресты 1965 г.). Известно, что на Украине распространялась листовка об этом самосожжении (за что был осужден С. Бедрило), но, видимо, не широко. Вероятно, под впечатлением от самосожжения Макухи и Я. Палаха в феврале 1969 г. пытался совершить самосожжение Николай Бреславский, 45-летний учитель из Бердянска, тоже, как и Макуха, узник сталинских лагерей, отец троих детей. Его удалось спасти, и он был осужден на 2,5 года лагеря строго режима за «антисоветскую агитацию и пропаганду» (Бреславский имел при себе плакаты с протестом против русификации).

В конце 1970 г. случилось еще одно трагическое событие – была убита киевская художница Алла Горская – общая любимица, мастерская которой в течение всего предшествующего десятилетия была постоянным местом многолюдных собраний шестидесятников. Алла поехала в город Васильков в часе езды от Киева к свекру забрать швейную машинку – и была найдена с проломленной головой в погребе его дома. Сам свекор – старый больной человек – был найден мертвым за несколько десятков километров от дома.

Обстоятельства гибели Горской и особенно расследования этого убийства породили общую уверенность в причастности к нему КГБ, сотрудников которого раздражало дерзкое бесстрашие художницы на допросах и ее роль «заводилы» среди киевских шестидесятников.

На похоронах Аллы выступили ее друзья – Иван Гель, Евген Сверстюк, Олесь Сергиенко. Через год с небольшим все трое расплатились за смелые гражданские речи арестом. [22]

К концу 60-х гг. стало меньше публичных выступлений в защиту национальных прав, но интенсифицировались менее заметные на поверхности формы национально-демократического движения, прежде всего – самиздатская деятельность.

В начале 60-х годов украинский самиздат состоял главным образом из перепечаток стихов поэтов-шестидесятников, не опубликованных в советской печати или опубликованных в труднодоступных из-за малого тиража изданиях. В 1965 г. на обысках, проведенных у арестованных и в их окружении, самиздатский «улов» был очень бедным, что свидетельствует о слабом развитии самиздата. Лишь в единичных случаях находили одну-две статьи, чаще всего – анонимный памфлет «По поводу суда над Погружальским» о пожаре в украинском отделе киевской библиотеки. [23] Однако вскоре после арестов 1965 г. появился сборник В. Чорновила об этих арестах и книга И. Дзюбы «Интернационализм или русификация?», законченная в декабре 1965 г. Эти две работы стали наиболее популярными в украинском самиздате. Они были изданы за рубежом по-украински и на европейских языках и открыли украинскому зарубежью людей нового сопротивления, чуждых большинству эмигрантов своим отношением к социализму и марксизму, не без советских предрассудков, довольно невежественных относительно предшествующих стадий борьбы, но искренне любящих Украину и мужественно отстаивавших ее благо, как они его понимали.

Кроме книг Чорновила и Дзюбы, довольно широко распространились публицистические выступления С. Караванского, написанные в форме жалоб в соответствующие советские инстанции. Караванский приводил скрупулезные доказательства русификации Украины и полного несоответствия русификаторской политики партийным программным документам и советским законам. [24]

Во второй половине 60-х годов украинский самиздат обогатился статьями Е. Сверстюка («Собор в лесах»), В. Стуса («Место в бою или расправа?») в защиту И. Дзюбы, М. Брайчевского («Воссоединение или присоединение?» – об истории отношений Украины и России), Л. Плюща (писавшего под псевдонимами Лоза, Малоросс и др.) и В. Мороза. Последний, еще находясь в мордовском лагере, передал на волю «Репортаж из заповедника имени Берия», а освободившись написал статьи: «Среди снегов» (призывавшую к «апостольскому» служению Украине), «Дантон и Датон» и «Хроника сопротивления» – о разрушении украинской культуры и русификации. М. Осадчий по освобождении отдал в самиздат книгу «Бельмо» – автобиографическую повесть с описанием ареста, суда и лагерных лет. Довольно широко ходило в самиздате коллективное письмо творческой молодежи Днепропетровска, за которое получили лагерные сроки И. Сокульский, Кульчинский и Савченко. [25] Были запущены в самиздат описания процессов 30-х годов, в частности, суд над режиссером Л. Курбасом.

На русский язык одной из первых была переведена работа И. Дзюбы «Интернационализм или русификация?». Эта книга открыла украинское национальное движение москвичам, пережившим к тому времени события, во многом схожие с украинскими: в Москве только зародилось движение, которое впоследствии получило название правозащитного.

Кроме украинского, на Украине стал распространяться и русский самиздат – «Технология власти» Авторханова, произведения Солженицына и запись его исключения из Союза писателей, статья А. Сахарова «Размышления о прогрессе», запись судилища над Б. Пастернаком и др. Регулярно поступали на Украину выпуски «Хроники текущих событий» (см. главу «Правозащитное движение»). Систематический обмен самиздатом и информацией способствовали тому, что «Хроника», начиная с первых выпусков, регулярно помещала сообщения с Украины.

Наладился систематический обмен самиздатом между Украиной и Москвой. Леонид Плющ первым стал ездить в Москву специально за новыми самиздатскими работами и организовал их размножение в Киеве, а также перевод наиболее значительных произведений украинского самиздата на русский язык для передачи их в Москву.

Украинский самиздат не только «политизировался», но и стал в значительной степени профессиональным: в нем историки писали работы по истории, литераторы – по литературоведению и т.д. «Профессионализации» украинского самиздата способствовали появление и стабилизация слоя «кочегаров с высшим образованием». Этот слой составили специалисты, уволенные с работы за «национализм», освободившиеся политзаключенные, их родные и друзья. Обращение украинских интеллигентов, особенно гуманитариев, к физическому труду не было временным явлением – это становилось их многолетним, а то и пожизненным статусом. С каждым годом этой слой увеличивался за счет новых увольнений и закончивших сроки лагерников, возвращения же из этого слоя к квалифицированному интеллигентному труду были единичными.

«Кочегары с высшим образованием» являются потенциальными самиздатскими авторами из-за неимения другого выхода их творческим потребностям. Большинство их мечтает о серьезных научных занятиях, обмене мнениями с коллегами, об исследовательской работе по специальности хотя бы в свободное от зарабатывания на жизнь время.

В 1971 г., 22 мая, в то время, когда молодежь пошла к памятнику Шевченко, несколько безработных специалистов собрались на частной квартире на «шевченковский семинар», где читали подготовленные к этому дню свои работы: В. Сверстюк прочел статью «Шевченко – певец христианского всепрощения», И. Дзюба – об отношениях между Шевченко и русскими славянофилами, Л. Плющ – о «Молитве» Шевченко, М. Коцюбинская – исследования о языке и образах в поэзии Шевченко.

Зародилась мысль о постоянно действующей Академии украиноведения. Замысел этот был погребен арестами 1972 г. [26]

Вполне профессионально составлялось и информационное издание – начавший выходить в январе 1970 г. «Украинский вестник». Его появлению способствовало знакомство с московской «Хроникой текущих событий», регулярно переправляемой на Украину. В «Хронике» украинские материалы составляли лишь небольшую часть сообщений, были кратки, и многие события оставались неизвестными. Однако из-за отсутствия собственного информационного органа часто бывало так, вспоминает Плющ, что киевляне узнавали о событиях, имевших место в городе, именно из московской «Хроники».

Редакция «Украинского вестника» заявила, что ее цель – доводить до общественности информацию, которую скрывают или фальсифицируют официальные издания: о нарушении свободы слова и других демократических свобод, гарантированных конституцией; о судах и внесудебных репрессиях на Украине, нарушениях национальной суверенности (факты шовинизма и украинофобии); о положении украинских политзаключенных; об акциях протеста против нарушений гражданских прав. «Вестник» помещал обзоры или полный текст статей, документов и художественных произведений, распространяемых в самиздате. Редакция заявляла, что «Вестник» не является органом какой-то организации или группы, объединенной программно или организационно, и потому будет публиковать самиздатские материалы, написанные с разных позиций, и объективную информацию обо всех событиях и явлениях украинской общественной жизни.

В первом выпуске «Украинского вестника» были сообщения о самосожжениях на Украине; о кампании против И. Дзюбы; о суде над рабочими Киевской ГЭС, о суде над С. Бедрило; о внесудебных репрессиях в Днепропетровской области; о следствии по тюремному делу С. Караванского; о судах, обысках, допросах на Украине в конце 1969 г.; список 58-ми человек, подвергшихся внесудебным репрессиям в 1968-1969 гг.; сообщение «Украинцы в тюрьмах и лагерях»; список политзаключенных-украинцев; несколько самиздатских документов.

В течение 1970-1972 гг. вышли шесть выпусков «Украинского вестника». [27] Редакция его, как и у «Хроники», была анонимной. Можно лишь сказать, что в обвинительном заключении по делу В. Чорновила (Львов) ему приписывалось участие в издании «Вестника»; а киевляне В. Лисовой, Н. Плахотнюк и З. Антонюк обвинялись, среди прочего, в его распространении.

К этому времени самиздат на Украине распространился довольно широко. Во время обысков 1972 г. только во Львовской области было изъято более 3 тысяч экземпляров самиздатских произведений. [28]

1 июня 1970 г. вторично был арестован Валентин Мороз. Его осудили на 9 лет тюрьмы и лагеря плюс 5 лет ссылки. Жестокость вынесенного ему приговора была показателем нового этапа репрессий. [29]

Осуждение Мороза вызвало многочисленные и очень резкие протесты участников украинского национально-демократического движения. Такой же бурный протест вызвал арест (в декабре 1971 г.) Нины Строкатой, жены Святослава Караванского – «вечного узника». Возник комитет защиты Строкатой, в который намечалось ввести не только украинцев, но и москвичей-правозащитников. Комитет подготовил два информационных бюллетеня о Строкатой и ее деле. Этот комитет был первой попыткой открытой правозащитной организации на Украине. Однако массовые аресты в январе 1972 г. не дали ее осуществить.

Аресты эти начались 12 января одновременно в Киеве и во Львове. К 15 января были арестованы в Киеве: Иван Светличный, Леонид Плющ, Евген Сверстюк, Василь Стус и другие известные «шестидесятники», а несколько позднее – и Иван Дзюба; во Львове – Вячеслав Чорновил, Михаил Осадчий, Стефания Шабатура, Иван Гель, Ирина Стасив, а позже – ее муж Игорь Калынец и др.

В 1972 г., как и в 1965-м, решение об арестах, несомненно, было принято «централизованно»: почти одновременно с арестами на Украине – с 14 января – начались аресты в Москве и в Новосибирске по делу о «Хронике текущих событий». Но на этот раз украинские гебисты явно готовили свою часть акции заранее и провели ее согласно гебистским законам.

Через месяц после начала арестов, 11 февраля 1972 г., в газете «Советская Украина» появилась статья о бельгийском гражданине Ярославе Добоше, который в конце 1971 г. посетил Киев и Львов и встречался с видными украинскими диссидентами. Газета сообщала, что Добош прибыл «для выполнения задания зарубежного антисоветского центра бандеровцев ОУН», что Светличный, Сверстюк, Чорновил и другие арестованы в связи с его «делом» (самого Добоша, после того как его принудили к «признаниям», выслали за рубеж). После многодневных допросов Зиновия Франко, внучка классика украинской литературы Ивана Франко, близкая к ведущим киевским шестидесятникам, написала покаянную статью в ту же «Советскую Украину», где подтвердила, что Добош – агент

«…зарубежных вражеских националистических центров, связанных с разведками империалистических держав».

До суда были освобождены из-под ареста Л. Селезненко и М. Холодный. На их показаниях были построены впоследствии обвинения против большинства арестованных. [30]

Размах арестов в 1972 г. сильно превзошел кампанию 1965 г. «Украинский вестник» (вып. № 8) называет имена около 50-ти арестованных в то время на Украине. На самом деле их было больше. Аресты пресекли на два года издание «Украинского вестника». Ухудшилась связь с Москвой. В ноябре 1972 г. прекратился на полтора года выпуск «Хроники текущих событий». В силу этих обстоятельств события 1972-1973 гг. хуже фиксированы, чем более ранние и более поздние. В моей картотеке учтены 122 человека, арестованных за участие в национально-демократическом движении на Украине в 1972-1974 гг., но и эта цифра меньше истинного числа арестов. Известны в основном те, кого судили за «антисоветскую агитацию и пропаганду». Они отбывали сроки в политических лагерях, и сведения о них, хоть и с опозданием, дошли до Москвы. Но были осужденные «за клевету» и по сфабрикованным уголовным обвинениям. Они получили меньшие сроки и были рассеяны по уголовным лагерям. Сведения о таких осужденных заведомо не полны.

«Набор 1972 года» на Украине отличается от «набора» 1965 г. не только более широкими масштабами арестов, но и составом арестованных. Известна социальная принадлежность 89-ти осужденных: 72 – люди интеллигентных профессий (в том числе 10 священников), 17 – рабочие. Распределение между Восточной и Западной Украиной почти сравнялось: из Восточной Украины – 48 человек (из них 28 киевляне), из Западной – 55 (из них – 13 из Львова). Так что в 1972 г., в отличие от 1965 г., «первенство» оказалось за Киевом. В этот раз были арестованы практически все ведущие деятели национально-демократического украинского движения и его активные участники, хотя не обошлось и без «случайных» людей. По возрасту арестованные в 1972 г. старше арестованных в 1965-м. Из 85 человек, возраст которых известен, лишь 29 моложе 30 лет, 32 – от 30 до 40 лет и 23 – старше 40.

На судах камуфляж с Добошем и иностранными разведками был отброшен. Большинство судили по статье «антисоветская агитация и пропаганда». Обвинения строились на самиздатской деятельности подсудимых, вменялось в вину авторство самиздатских произведений (Сверстюк, Дзюба, Марченко, Стус, Стасив, Калынец, Глузман и др.); распространение самиздата (Плющ, Середняк, Плахотнюк, Лисовой, Пронюк, Семенюк и др.) и даже хранение самиздата (Светличная, Плющ, Светличный).

Довольно часто в вину вменялись деяния нескольколетней давности. Так, среди обвинений, предъявленных Сверстюку, значилось выступление в 1963 г. на совещании учителей с критикой школьной работы.

Почти все приговоры были максимальными по данной статье (7 лет лагеря и 5 лет ссылки) или близкими к максимальному. [31]

Аресты сопровождались повальными обысками – только во Львовской области с января по март 1972 г. их было более 1000 с бесчисленными допросами. [32]

«Признания» Добоша, не использованные на судах, широко использовались при допросах оставшихся на воле, а также на «обсуждениях», проводившихся по месту работы или учебы людей, близких к арестованным или известных своими высказываниями, неугодными властям. Таких людей ждало исключение из института, увольнение с работы.

Трудно определить численность уволенных и исключенных, так как такие случаи никто не фиксировал. В выпуске № 8 «Украинского вестника» приводятся 60 фамилий уволенных с работы, но это данные лишь о жителях больших городов, занимавших престижные должности. Редакция «Вестника» считает, что общее число уволенных исчисляется тысячами. Вероятно, это так и есть, поскольку увольнения имели место по всей Украине – и в больших и в маленьких городах и в сельских местностях. Кроме того, в «Вестнике» № 8 перечислены 50 авторов, запрещенных к публикации, и около 100 авторов, которых было запрещено цитировать и упоминать в публикациях, а также 24 студента, исключенных из Львовского университета (оговаривалось, что известны фамилии лишь небольшой части исключенных из этого университета и что исключения проводились и в других университетах, в частности, в Киевском). [33]

Эпидемия судебных и внесудебных расправ резко изменила атмосферу общественной жизни на Украине. Публичные проявления национального чувства, удававшиеся в 60-е годы, были решительно пресечены. Попытки продолжить эту едва зародившуюся традицию жестоко карались.

В мае 1971 г. имел место первый арест за выступление у памятника Шевченко. Был арестован Анатолий Лупынос, бывший политзаключенный (1956-1966 гг.), вернувшийся из лагеря инвалидом – он ходил на костылях. Лупынос прочел собравшимся у памятника Шевченко свое стихотворение, посвященное трагическому и униженному положению Украины в составе СССР (он сравнивал Украину с насилуемой женщиной) – и находится по сей день в психбольнице.

В 1973 г. ректор Львовского университета запретил студентам проводить традиционный вечер памяти Т. Шевченко. Они попытались провести этот вечер самочинно, но были разогнаны. В университете появились листовки с протестами против разгона и посвященный этому самиздатский сатирический журнал «Корыто». Начались аресты среди студентов. Арестованных избивали, всячески унижали. Было проведено массовое исключение из университета. Сначала попробовали устроить осуждение исключаемых на комсомольских собраниях, но когда убедились, что студенты поддерживают репрессированных, их стали исключать приказом ректора.

В 1974 г. в Львовском университете власти взяли на себя организацию шевченковского вечера. На это мероприятие допускались лишь члены студенческого актива. На вечере исполнялись песни о партии и о комсомоле, и лишь несколько выступлений были действительно на шевченковскую тему, причем присутствовавших заранее предупредили, что при исполнении «Завещания» они не должны вставать, как это делалось обычно прежде.

В последующие годы стала действовать тайная инструкция, что в вузы Западной Украины следует принимать не более 25% студентов из местной молодежи. [34]

Основной удар в 1972-1974 гг., как и в 1965-м, пришелся на украинскую интеллигенцию. Ее разгром далеко превзошел по масштабам непосредственные связи арестованных. Аресты выглядят как часть широко задуманного мероприятия по искоренению национального самосознания украинцев. Основной упор был сделан на тотальное перемещение национально настроенной украинской интеллигенции в категорию «кочегаров с высшим образованием». «Чистка» была проведена не только в научных и культурных учреждениях, она распространилась на сельскую интеллигенцию, а также на партийные и советские кадры.

В мае 1972 г. был смещен Петр Шелест, первый секретарь ЦК КПУ, которого обвинили, согласно «Украинскому вестнику», в национализме и провоцировании «националистического движения» на Украине. На его место был назначен Щербицкий. После этого началась замена партийных работников. На уровне обкомов, горкомов и райкомов партии были смещены (отправлены на пенсию, понижены в должности или уволены по обвинению в коррупции или других неблаговидных поступках) 25% секретарей по идеологической работе. Сменили многих руководящих работников в культурных и научных учреждениях. Их открыто обвиняли в «национализме». [35]

Был увеличен аппарат КГБ, особенно в западных областях Украины. Некоторые его работники были заменены, весьма увеличился процент русских среди кагебистов. Неслыханные масштабы приобрело подслушивание телефонных разговоров, перехват писем, тайная и открытая слежка.

Все эти события вместе взятые создали на Украине атмосферу, сравнимую с атмосферой сталинского террора 30-х годов. Конечно, число арестов сейчас несравнимо меньше, но так же под подозрением находится каждый и так же грозит расплата за неосторожно сказанное даже в частном разговоре слово, проявление сочувствия неугодным властям (так, известен случай лишения старика-киевлянина пенсии за посещение семьи арестованного друга). Были блокированы все возможности публичного проявления национальных чувств, национальное движение было парализовано.

В 1973 г. Иван Дзюба, приговоренный к 5 годам лагерей и 5 годам ссылки, вышел на свободу, согласившись написать статью в газету с осуждением своих взглядов. Это – единственный известный мне случай отступенчества среди осужденных «призыва 1972 года». [36] Остальные мужественно вели себя на следствии и на суде. Еще один раскаялся в лагере, и был освобожден. Остальные участники украинского национального движения, оказавшись в лагерях, включились в правозащитное движение политзаключенных, начавшееся во второй половине 65-х годов и приобретшее особый накал в 70-х, чему в значительной степени способствовали украинцы, которые и среди нового состава лагерей дают заметное большинство. (К концу 1976 г. в лагере особого режима из 20 политзаключенных 13 были украинцы, в женском политическом лагере украинки составляли 25%).

После 1972 г. создалось парадоксальное положение, когда украинский самиздат пополняли в основном не находящиеся на воле, а политзаключенные. Это были заявления в официальные инстанции с разбором их собственных дел (В. Чорновил, И. Гель, Д. Шумук, В. Романюк, Н. Светличная и многие другие), где доказывалась юридическая несостоятельность обвинения; выступления за права политзаключенных, продолжение начатой на воле борьбы за национальные права. Часто эти заявления украинские политзаключенные делали совместно с политзаключенными других национальностей, и проблема национального освобождения в этих документах подчеркнуто трактуется как общая для всех народов, включенных в состав СССР. Украинские политзаключенные стали непременными участниками коллективных воззваний, в которых отражаются общедемократические требования, в частности, обращений к Белградскому совещанию стран – участниц Хельсинкских соглашений. Документы с общедемократическими требованиями подписывают не только участники современного национального движения, но и некоторые из ОУНовцев.

Вячеслав Чорновил вместе с Эдуардом Кузнецовым был инициатором движения за статус политзаключенного, которое распространилось на все политические лагеря. Многие политзаключенные украинцы участвовали в коллективных голодовках, в лагерных забастовках, заявили об отказе от советского гражданства.

Значительную часть украинского самиздата 1972-го и последующих годов составляют обращения родственников политзаключенных, добивающихся освобождения своих близких. Они направляли жалобы в соответствующие советские инстанции, затем стали апеллировать в международные организации и обращаться к международной общественности (письма жены Л. Плюща Т. Житниковой, Раисы Мороз, Оксаны Мешко – матери политзэка О. Сергиенко и др.).

В 1973-1975 гг. украинский самиздат пополнился седьмым-девятым выпусками «Украинского вестника». Эти выпуски существенно отличаются от предыдущих. Во-первых, их составители выступали не анонимно, а под псевдонимом Максим Сагайдак. Во-вторых, 7-8 выпуски – это не сборники информационных сообщений и самиздатских документов, а тематические статьи. Там помещены стихотворения Максима Сагайдака, датированные декабрем 1972 – октябрем 1973 гг., его же статья о тайной дипломатии и анонимная статья «Этноцид украинцев в СССР». Это хорошо фундированное статистическое исследование о физическом истреблении украинского народа с 1918 по 1950 гг. и о длящейся до сих пор русификации, подавлении национального самосознания и уничтожения украинской культуры.

Лишь в 1980 г. выяснилось, кем были подготовлены эти выпуски «Украинского вестника» – это сделали киевские журналисты Виталий Шевченко и его однофамилец Александр Шевченко вместе с врачом из Харьковской области Степаном Хмарой. [37] Они не принимали прежде участия в национально-демократическом движении, что помогло им остаться нераскрытыми в течение нескольких лет.

Стремление скрыть свои взгляды и тем более деятельность, неугодные властям, на Украине после 1972 г. совершенно естественны, и издание под псевдонимами последних выпусков «Украинского вестника» – не единственный такой случай. Так, историк М. Мельник (с 1972 г. – сторож на кирпичном заводе) тщательно скрывал свой многолетний труд над рукописью по истории Украины. Весь его архив был изъят при обыске 6 марта 1979 г., после чего М. Мельник покончил жизнь самоубийством. [38]

Так же скрывал свой философский труд о судьбах Украины Юрий Бадзьо – филолог, лишившийся работы по специальности в 1972 г. и с тех пор работавший грузчиком на хлебозаводе. Рукопись Бадзьо «Право жить» (около 1400 рукописных страниц) была изъята при обыске, предшествовавшем его аресту в апреле 1979 г. [39] Оба эти труда могли стать наиболее значительными произведениями украинского самиздата 70-х годов, но остались неизвестными читателям.

Несмотря на особо свирепое подавление любых проявлений неофициальной общественной активности на Украине, как и в других местах СССР, подспудное развитие национально-демократического движения шло в сторону организованного оформления открытых его проявлений.

Первыми шагами в этом направлении были случаи подключения активистов украинского движения к московским правозащитным ассоциациям. В Инициативную группу защиты прав человека в СССР, которая была первой из таких ассоциаций (возникла в Москве в мае 1969 г.) вошли киевлянин Леонид Плющ и харьковчанин Генрих Алтунян (оба были арестованы).

В 1974 г. в Москве была создана советская секция Международной амнистии. [40] В нее вошел киевлянин Микола Руденко, известный украинский писатель. В 1976 г., когда оформилась Московская Хельсинкская группа, Украина первой из нерусских республик поддержала эту инициативу. 9 ноября 1976 г. была создана Украинская Хельсинкская группа – первая открытая неофициальная общественная ассоциация на Украине. Ее создателем и руководителем стал тот же Микола Руденко.

Создание первой из национальных хельсинкских групп именно на Украине – очень знаменательный факт, свидетельствующий о потенциальных возможностях национального движения на Украине – невидимого на поверхности общественной жизни, вынужденного таиться, но готового прорваться наружу при малейшей возможности.

Украинскую Хельсинкскую группу организовали 9 человек:

В Группу был включен член Московской Хельсинкской группы Петр Григоренко как представитель Украинской группы в Москве. [41]

Все члены Украинской Хельсинкской группы, за исключением И. Кандыбы, – с Восточной Украины. Среди них преобладают киевляне. Возраст большинства членов Группы – около 50 лет. Как на всех прежних стадиях украинского национального движения, в Украинской Хельсинкской группе преобладают интеллигенты-гуманитарии. Из списка видно, что все члены Группы к моменту вступления в Группу работали не по специальности.

В Хельсинкскую группу вошли представители всех стадий украинского национального движения: О. Мешко и О. Бердник – узники сталинских политлагерей по обвинению в национализме; И. Кандыба и Л. Лукьяненко – участники «подпольного» периода украинского национального движения 50-х годов; О. Тихий и Н. Строкатая – зачинатели движения «шестидесятников», Маринович и Матусевич – молодое пополнение этого движения. Только эти двое не пережили до вступления в УХГ тюремного заключения – это тоже отражает ситуацию на Украине, где репрессии против национального движения свирепей, чем в любой другой республике.

Выделяется в кругу энтузиастов украинского национального движения Микола Руденко. Он сделал весьма успешную карьеру. Этому помогли его анкетные данные (пролетарское происхождение и членство в партии), его литературные способности и его искренний советский патриотизм. Руденко после окончания школы служил в специальных войсках НКВД, сражался в качестве политрука в годы второй мировой войны под Ленинградом, где получил тяжелое ранение позвоночника, сделавшее его инвалидом. После войны профессионально занялся писательским трудом. С 1947 по 1971 гг. были опубликованы 11 сборников его стихов, два романа и сборник рассказов. С 1947 по 1950 гг. Руденко был главным редактором киевского украинского литературного журнала «Днепр» и секретарем партийной организации Союза писателей Украины. В 1949 г. в одной из своих статей он писал, что украинские националисты были и остаются злейшими врагами украинского народа. Его просоветский настрой потерпел крах под влиянием антисталинской речи Хрущева в 1956 г. на XX съезде КПСС. Руденко почувствовал себя ответственным за преступления сталинской эпохи как один из проводников партийной политики. В начале 60-х годов он стал писать «в стол», не для публикования, и одновременно обращался с письмами в ЦК КПСС, критикуя ортодоксальный марксизм и правительственную политику; вступил в советское отделение Международной Амнистии. 18 апреля 1975 г. его задержали на два дня, а затем исключили из партии и из Союза писателей. Он стал работать сторожем. В 1975 г. вышли в самиздате его «Экономические монологи» – критика ортодоксального марксизма.

Такова же жизненная эволюция П.Г. Григоренко, бывшего советского генерала и убежденного коммуниста. [42] Особенность положения Григоренко в Украинской Хельсинкской группе еще и в том, что он покинул родину в ранней молодости и вполне русифицировался. До момента вступления в Украинскую группу в качестве ее московского представителя его не занимали проблемы русификации Украины. Он был одним из активнейших участников правозащитного движения, входил в Московскую Хельсинкскую группу и занимался всеми аспектами нарушений гражданских прав в СССР. Что же касается национального вопроса, то его особым интересом была проблема крымских татар, которым он в течение многих лет помогал в их борьбе за возвращение на родину и среди которых приобрел много близких друзей.

Вступление П. Григоренко в Хельсинкскую группу – свидетельство ее тесных контактов с московскими правозащитниками и особенно с Московской Хельсинкской группой. Украинская Хельсинкская группа была создана по примеру Московской, использовала ее опыт. Первое сообщение об Украинской Хельсинкской группе исходило от Московской Хельсинкской группы. [43] Члены МХГ отмечали, что в условиях Украины образование Хельсинкской группы является актом большого мужества и что деятельность ее членов встречает исключительные преграды: в столице Украины нет корреспондентов западных газет и дипломатических представителей, которым можно было бы передать информацию о нарушениях гуманитарных статей Заключительного Акта Хельсинкских соглашений. По почте такая информация, как показал опыт, тоже не доходит. Члены МХГ заявили, что будут помогать Украинской группе в передаче информации корреспондентам и представителям глав правительств, подписавших Заключительный Акт.

С первых слов первого меморандума Украинской Хельсинкской группы речь идет о геноциде и этноциде на Украине, которые начались в 30-е годы и длятся до сих пор. Меморандум № 1 был программным для Украинской Хельсинкской группы. Она полностью сосредоточилась на украинской национальной проблеме. Об этом свидетельствует не только программный документ, но и остальные документы Группы (до конца 1980 г. Украинская Хельсинкская группа выпустила 30 деклараций и обращений, в том числе 18 меморандумов и 10 информационных бюллетеней). [44] Все они посвящены общим или частным аспектам национальной проблемы.

В отличие от остальных хельсинкских групп, Украинская совсем не откликалась на религиозные преследования, хотя на Украине эта проблема не менее остра, чем в других республиках. К 1 августа 1980 г. на 90 находившихся в заключении участников украинского национального движения приходилось 78 заключенных, арестованных на Украине «за веру» (33 баптиста, 14 униатов, 12 пятидесятников, 11 адвентистов, 6 иеговистов и 2 православных). Среди членов УХГ были верующие: униатка Строкатая, православный Лукьяненко (он пришел к вере в лагере), а в 1977 г. в Группу вошел баптист Петр Винс, так что в УХГ были даже непосредственные контакты для получения информации о положении верующих на Украине, но ни один документ Украинской Хельсинкской группы о нарушениях прав верующих не упоминает. Нет в этих документах и упоминаний о проблемах еврейского движения за выезд в Израиль, хотя десятки тысяч евреев на Украине добиваются разрешения на выезд и многие подвергаются в связи с этим дискриминации.

Попытки защиты социально-экономических прав на Украине тоже не попали в поле зрения УХГ. Известно о деятельности и судьбе зачинателей движения за права трудящихся Ивана Грещука (Киев), Владимира Клебанова и Алексея Никитина (Донбасс) – сообщили московские правозащитники в «Хронике» и в документах МХГ, но не Украинская Хельсинкская группа.

Таким образом, Украинская Хельсинкская группа, провозгласившая своей целью

«содействие выполнению Всеобщей декларации прав человека и гуманитарных статей Заключительного Акта Хельсинкских соглашений»,

сузила поле своей деятельности до защиты только одного права – права на национальное равноправие, и фиксировала нарушения только этого права и только по отношению к украинцам. Это самоограничение Украинской Хельсинкской группы повлекло за собой ограничение круга ее сторонников. Украинская Хельсинкская группа не стала связующим звеном между различными диссидентскими движениями, существующими на Украине (религиозные движения – баптистов, пятидесятников, адвентистов, иеговистов, униатов, православных; национальные движения – крымских татар за возвращение в Крым и евреев – за выезд из СССР; правозащитное движение, так сказать, в чистом виде, без упора на национальную проблему украинцев, которое заметнее украинского движения в больших городах Украины, сильно русифицированных – Харьков, Одесса, Черновцы, Ворошиловград, Запорожье, как и вся промышленная Донецкая область). Если и возникали между этими движениями какие-то связи, то опять же, через московских правозащитников, а не через Украинскую Хельсинкскую группу.

Сконцентрированность УХГ на одной-единственной проблеме объясняется многими причинами. Во-первых, сыграл роль ее однородный состав: все ее основатели – украинцы, и большинство их были участниками украинского национального движения задолго до создания Группы. Лишь позднее в УХГ вошли русские (Владимир Маленкович и Петр Винс) и еврей Иосиф Зисельс.

Узость диапазона деятельности УХГ объясняется не только направленностью интересов ее членов, но и вынуждена чрезвычайно трудными условиями их работы.

Преследования начались буквально с момента объявления Украинской Хельсинкской группы. Объявление это было сделано 9 ноября 1976 г. в Москве на пресс-конференции иностранных корреспондентов. Когда на следующий день Руденко возвратился в Киев, он узнал, что через несколько часов после пресс-конференции в окна его дома были брошены большие камни, один из них ранил в висок его гостью Оксану Мешко. В милиции, куда обратились за помошью, отказались не только расследовать дело, но даже состав ить акт о случившемся.

25 декабря были проведены обыски у нескольких членов Украинской Хельсинкской группы. Это был первый шаг наступления властей на хельсинкское движение. Во время обыска у М. Руденко в его письменный стол были подложены американские доллары, у Тихого «нашли» винтовку, а у Бердника – порнографические открытки. Не очень понятно, для чего делались эти подлоги, так как этот реквизит не был использован впоследствии во время судов, как не использовалась в 1972 г, театрализация «преступных связей» украинских диссидентов с Ярославом Добошем.

Первые аресты были произведены одновременно в Московской и Украинской Хельсинкских группах: 3 февраля 1977 г. был арестован в Москве Александр Гинзбург, а 4 и 5 февраля на Украине – М. Руденко и О. Тихий.

В апреле были арестованы Матусевич и Маринович, в декабре – Л. Лукьяненко. В ноябре 1977 г. П. Григоренко было разрешено поехать в США в гости к сыну, и вскоре он был лишен советского гражданства.

После ареста Руденко и Тихого в Украинскую Хельсинкскую группу были приняты новые члены – рабочий-электрик Петр Винс, Ольга Гейко (жена М. Матусевича) – филолог, работавшая воспитательницей в детском саду, инженер и бывший политзаключенный Виталий Калинниченко, преподаватель английского языка и тоже бывший политзэк Василь Стрильцив. Оба они безуспешно добивались разрешения на эмиграцию. В 1978 г. в Украинскую группу вошли инженер и бывший политзэк Петр Сичко и его сын Василь Сичко, студент факультета журналистика Киевского университета, а в 1979 г. – еще 16 человек; все – или бывшие политзэки или находившиеся в заключении в то время.

В условиях Украины впечатляющим актом гражданского мужества является самое заявление о вступлении в независимую общественную группу. Видимо, поэтому Украинская группа, в отличие от ее московских коллег, постоянно стремилась к привлечению новых членов, даже если они заведомо в силу своих жизненных условий не могли практически работать в Группе, в частности, заключенных.

В 1978 г. Украинская Хельсинкская группа взамен меморандумов, которые выпускал первый состав Группы, стала выпускать информационные бюллетени. Выпуск их не был периодическим, н все-таки они отображали основные факты преследования участников украинского национального движения, в том числе членов УХГ, и положение украинских политзаключенных. В этих бюллетенях публиковались самиздатские документы, тоже главным образом о репрессиях против участников украинского национального движения и о судьбе его арестованных участников.

К 1979 г. репрессии на Украине приобрели определенный мафиозный оттенок. Частым методом расправ стали избиения на улицах «неизвестными людьми», против женщин – угрозы изнасилования. Весной 1979 г. при невыясненных обстоятельствах погиб молодой украинский композитор Владимир Ивасюк, автор популярных среди молодежи песен, окрашенных ярко выраженным национальным чувством. Последний раз перед его исчезновением его видели в конце апреля в консерватории, выходящим в сопровождении какого-то человека, как это было несколько раз незадолго перед этим, когда его уводили на допросы в УКГБ, предлагая стать осведомителем – он отказался. 18 мая Ивасюка нашли мертвым в лесу, труп висел на дереве. На фоне мафиозного разгула, происходящего на Украине, родственники и друзья Ивасюка не поверили в официальную версию – самоубийство, и считают, что смерть эта – дело КГБ. Похороны Ивасюка вылились в многолюдную демонстрацию – собралось более 10 тысяч человек. 12 июня, в праздник Троицы, у могилы Ивасюка состоялся гражданский митинг, на котором выступили Петр и Василий Сичко. Собравшиеся (несколько сот человек) скандировали «Слава Украине». [45]

Политические аресты 1979-1980 гг. на Украине в первую очередь были направлены против участников Хельсинкской группы.

При этом широко использовались уголовные обвинения, сфабрикованные с помощью милиции или негласных сотрудников КГБ. Наиболее часто применяются такие статьи, по которым легче «сделать дело» на основании лжесвидетельств милиционеров и их помощников: «сопротивление власти», «хулиганство», а также «хранение наркотиков», заранее подложенных намеченной жертве. Из 14 членов УХГ в 1979-1980 гг. 6 осуждены по уголовным обвинениям. Видимо, преследовалась цель дискредитации первой открытой украинской правозащитной ассоциации. Возможно также, что уголовные обвинения являются неуклюжей попыткой прикрыть факт разгрома общественной группы, созданной на основе Заключительного Акта Хельсинкских соглашений.

В то же время деятелей украинского самиздата, действующих анонимно, и поэтому меньше известных на Западе и даже у себя на родине, чем члены УХГ, судили «за антисоветскую агитацию и пропаганду» и давали максимальные или близкие к максимальным сроки (как и членам УХГ, судимым по этой статье). Так были осуждены осуществлявшие выпуск «Украинского вестника» в 1973-1975 гг. Степан Хмара, Виталий Шевченко и Александр Шевченко, а также другие авторы украинского самиздата (Юрий Бадзьо, Дмитрий Мазур, Василий Курило, Григорий Приходько, Павел Черный и др.).

Поскольку к 1979 г. совершенно ясно определилось, что членство в УХГ почти автоматически ведет к аресту, вступившие в нее летом и осенью 1979 г. выглядят совершенными комикадзе. Большинство новых членов УХГ только отбыли заключение (С. Шабатура, В. Стус, М. Горбаль, Я. Лесив, И. Сокульский, Ю. Литвин, З. Красивский), а И. Сеник и В. Черновил еще находились в ссылке после лагерного срока.

В течение 70-х годов определилась роль Украины как «опытного участка» карательных органов. Четко прослеживается, что новые методы преследований сначала опробируются на Украине, а затем распространяются на другие республики. Это очевидно из истории преследований Украинской Хельсинкской группы.

Обыски хельсинкцев начались с Украины и подлоги на обысках тоже были испробованы на Украине. Там начали фабрикацию уголовных обвинений против членов хельсинкских групп, там же впервые дали лагерный срок за участие в хельсинкском движении женщине (Ольге Гейко), там впервые осудили за «антисоветскую агитацию» женщину пенсионного возраста – 75-летнюю Оксану Мешко. На Украине же впервые был вынесен приговор женщине за то, что добивалась освобождения мужа-политзэка (Раиса Руденко). С Украинской Хельсинкской группы начались и повторные аресты.

Несколько членов Группы, осужденные по уголовным статьям на сравнительно небольшие сроки (два-три года), по окончании этих сроков не вышли на свободу: им в лагере предъявили новые обвинения – кому по политическим статьям, а кому вновь сфабрикованные уголовные, и осудили на этот раз на долгие сроки (В. Стрильцив, В. Овсиенко, В. Стус, Я. Лесив, П. Сичко, В. Сичко и др.). Аресты членов УХГ М. Горбаля и В. Чорновила – тоже «новаторские»: по обвинению в попытке изнасилования. Прежде такие приемы не использовались против инакомыслящих. Тем или иным способом, но к 1981 г., когда был арестован последний оставшийся на свободе член Украинской Хельсинкской группы Иван Кандыба, все участники УХГ оказались в заключении, и до конца 1983 г. ни один из них на свободу не вышел: у кого подходил срок освобождения, тот, не выходя из заключения, получал новый приговор.

Только так удалось прекратить деятельность Украинской Хельсинкской группы. От имени УХГ сейчас действует ее заграничное представительство в США – П. Григоренко и Н. Строкатая, в Европе – Л. Плющ. Заграничное представительство УХГ издает ежемесячный «Вестник репрессий на Украине» [46] на украинском и на английском языках на основе информации, которая регулярно и довольно оперативно поступает с родины. Поступление информации указывает на продолжение украинского национально-демократического движения, несмотря на то, что его участникам пришлось отказаться от открытых выступлений под своим именем. Известно, что в УХГ незадолго до последних арестов появились новые члены, но имена их не были обнародованы.

После разгрома Украинской Хельсинкской группы возродились попытки подпольной деятельности. В Ивано-Франковской области в 1979 г. была раскрыта организация под названием «Украинский национальный фронт» (УНФ). Известны имена трех ее членов: сельский учитель Николай Крайник (1936 г.р.), Иван Мандрик (1938 г.р.) и машинист Николай Зварич (1948 г.р.).

Первым из членов УНФ был арестован Зварич – в июне 1979 г., за ним – Мандрик. За Мандриком 17 сентября приехали на машине три человека в штатском и увезли его с работы. Жене сказали, что его срочно вызвали в служебную командировку, а через три дня ей сообщили, что муж ее покончил жизнь самоубийством, выбросившись из окна гостиницы (еще одна таинственная смерть на Украине).

В августе 1980 г. состоялся суд над Николаем Крайником, на котором выяснилось, что он был руководителем УНФ, что в эту организацию входило около 40 человек и что занимались они просветительской деятельностью – пытались продолжить «Украинский вестник» (вышли #№ 10 и 11) и выпустили два тома литературного альманаха «Прозрения».

Таким образом, УНФ – организация с мирными пропагандистскими целями. Ее подпольность объяснятся не экстремизмом ее членов, а естественным желанием избежать судьбы открытой Украинской Хельсинкской группы. [47]

Уже после разгрома УНФ появились обращения Украинского патриотического движения – организации, тоже скрывающей имена своих членов. УПД, как и Украинская Хельсинкская группа, указывает в своих документах на систематическое удушение украинской национальной интеллигенции и физическое истребление народа под советским господством. К этим обвинениям добавлено обвинение в низком жизненном уровне на Украине. УПД констатирует, что Советский Союз превратился в

«военно-полицейское государство, преследующее широкие империалистические цели»,

и полагает, что в этих условиях единственным спасением Украины является выход из состава СССР. Для этого УПД предлагает путь референдума под контролем ООН. Призывая Запад поддержать такое развитие событий на Украине, УПД поясняет:

«Свободная Украина могла бы стать надежной защитой Запада от коммунистической экспансии, оздоровила бы и внутриполитическую обстановку в странах, являющихся соседями Украины, помогла бы народам, ныне находящимся в составе СССР, добиться достойного национального существования. Деколонизация СССР – вот единственная гарантия мира во всем мире».[48]

Таким образом, национальное движение на Украине в конце 70-х – начале 80-х годов вернулось от открытых организаций к подпольным и, возможно, отказалось от надежды, воодушевлявшей участников открытого периода движения, – о решении «украинской национальной проблемы» в составе Советского Союза. И возврат к подполью, и возрождение идеи об отделении от СССР – результат непрекращающейся русификации и жестокой репрессивной политики властей.

Однако несмотря на утрату возможности открытой общественной деятельности украинское национальное движение сохранило демократическую направленность, и это помогает даже в наступивших труднейших условиях развитию тенденции, едва наметившейся в деятельности УХГ, – к объединению украинского национального движения с другими независимыми общественными течениями, имеющимися на Украине, прежде всего – с правозащитникамине-украинцами. При резком ухудшении политического климата в Советском Союзе в конце 70-х – начале 80-х годов демократически настроенная часть неукраинского населения Украины может сочувствовать идее ее отделения в надежде, что отделившаяся Украина будет демократической страной. Конечно, в обстановке политического террора, господствующего на Украине, лишь единицы думают об этой перспективе, да и то как об очень отдаленной возможности. Однако уже сейчас смыкание правозащитников-неукраинцев с украинским национальным движением происходит на платформе этого последнего.

Кроме отмеченных вступлений в Украинскую Хельсинкскую группу правозащитников-неукраинцев, эта тенденция прослеживается в «деле о листовках» 1981 г.

В январе 1981 г. в Киеве были арестованы пятеро молодых интеллигентов – в годовщину массовых арестов 12 января 1972 г. они расклеивали листовку на украинском языке:

«Соотечественники! 12 января – День украинского политзаключенного. Поддержите его!»

Трое из задержанных были украинцами, двое – евреями. Наталья Пархоменко, имевшая маленькую дочь, была отпущена из-под ареста – ее исключили из комсомола и из университета. Сергей Набока (1955 г.р., студент факультета журналистики Киевского университета), Леонид Милявский (1951 г.р., переводчик), Лариса Лохвицкая (1954 г.р., математик) и Инна Чернявская (1954 г.р., эндокринолог) были осуждены «за клевету на советский строй» на 3 года лагеря общего режима каждый.

Кроме расклеивания листовки, подсудимые обвинялись в совместном составлении манифеста о внутриполитическом положении СССР и текста «Перспективы заполнения духовного вакуума советского общества», а также в написании и попытке распространения листовки с призывом к бойкоту Московской олимпиады. В дополнение к этому С. Набока был признан автором «клеветнических» стихов и статей («Псевдосоциализм» и др.), а Лариса Лохвицкая обвинялась в написании статей «Будущее нашего общества», «Выбрать свободу» и «Записки радиослушателя», а также в устных высказываниях – одобрительных относительно польской «Солидарности» и неодобрительных – о вводе советских войск в Афганистан.

На суде все четверо виновными в «клевете» себя не признали и активно защищали свою позицию. [49]

Делаются на Украине и попытки продолжить открытую правозащитную деятельность. 9 сентября 1982 г. пятеро украинских католиков объявили себя Инициативной группой защиты прав верующих и Церкви. Председателем этой группы стал Иосиф Тереля, отбывший в заключении 16 лет. Кроме него, в Группу вошли три священника украинской католической церкви и Стефания Петраш – мать политзаключенных Владимира и Василя Сичко, жена политзаключенного Петра Сичко, сама отбывшая лагерный срок в сталинское время.

Украинская католическая церковь – одна из поместных церквей Вселенской римско-католической церкви, их отношения были подтверждены унией, документированной на Брестском соборе 1596 г. (поэтому Украинскую католическую церковь нередко называют униатской).

К моменту окончания второй мировой войны в СССР проживали 14 млн. украинцев, для которых эта церковь была традиционной (Западная Украина). 18 июня 1945 г. указом уполномоченного Совета по делам русской православной церкви на Украине П. Ходченко юрисдикция над украинской католической церковью была передана совершенно незаконной Инициативной группе из трех священников, назначение которой было – подготовить переход украинской католической церкви в лоно Русской православной церкви. Это решение было принято на Львовском соборе 10 марта 1946 г., после того как была отправлена в лагеря и частично уничтожена вся высшая иерархия украинской католической церкви и большинство ее священников – за несогласие на эту реформу. С тех пор официально украинская католическая церковь прекратила существование, но на самом деле – существует в катакомбах. Сколько прихожан она сохранила – неизвестно, но в Западной Украине немало сел, добивающихся, хоть и безуспешно, открытия храмов и регистрации своих общин. В последние годы состоялось несколько судебных процессов над священниками подпольной украинской католической церкви.

Инициативная группа защиты прав верующих и Церкви поставила целью добиться легализации украинской католической церкви. 24 декабря 1982 г. председатель Группы Иосиф Тереля был арестован. В 80-е годы это стало неминуемым для руководителя открытой правозащитной ассоциации. К этому времени аресты стали уделом не только тех, кто решался на открытые выступления, но и просто «за образ мыслей».

В Харькове был арестован Генрих Алтунян, а во Львове – Михаил Горынь. Между этими двумя арестованными много общего. Оба арестованных – бывшие политзаключенные, и оба после освобождения не занимали активной общественной позиции, однако вокруг них группировались их друзья, способные, по мнению властей, на «недозволенные» разговоры, а то и на обмен самиздатом. Этого оказалось достаточным для ареста практически без всякого повода с их стороны и осуждения – Алтуняна на 7 лет лагеря и 5 лет ссылки, и Горыня на 10 лет лагеря и 5 лет ссылки. [50] Очень возможно, что такие суды после опробации на Украине, со временем распространят отсюда на другие республики, как уже не раз бывало с «опытом» украинского КГБ.

 

Примечания

1. Данные на 1 января 1982 г. В: «Народное хозяйство СССР, 1922-1982″, Москва,1982, с.с. 11, 18, 35.

2. «Украiнський вiсник», #№ 7-8, Paris – Baltimore – Toronto, 1975, c. 39.

3. Там же, сс. 26-27.

4. Там же, с. 50.

5. Итоги Всесоюзной переписи населения 1970 года, т. IV, Москва, Изд-во «Статистика»,1973, с.с. 9, 152-153; «Вестник статистики», № 8, 1980.

6. Итоги Всесоюзной переписи населения 1970 г., т. IV, с.с. 152, 158. «Вестник статистики», № 8, 1980.

7. Итоги Всесоюзной переписи населения 1970 г., т. IV, с.с. 475-476, т. III, c. 358.

8. «Украiнський вiсник», #№ 7-8, с. 53.

9. По данным «Реестра осужденных или задержанных в борьбе за права человека вСССР с марта 1953 г. по февраль 1971 г.». Радио «Свобода», Архив самиздата, 1971 г.

10. «Хроника текущих событий», вып. 33, декабрь 1974 г. Изд-во «Хроника», Нью-Йорк, с. 47, 65-66.

11. М. Хейфец, Зорян Попадюк -диссидент без страха и упрека. «Форум» № 4, 1983 (Мюнхен, Сучаснiсть), с.с. 46-47.

12. ХТС, вып. 51 (декабрь 1978 г.), с. 98.

13. «Украiнськi юристи пiд судом КГБ», Нью-Йорк, Сучаснiсть, 1968, с. 62.

14. Леонид Плющ. На карнавале истории. Overseas Publication, Inc., London, c. 133.

15. В. Мороз. Серед снiгiв (Есеi, Листи й документи), Сучаснiсть, 1975, с. 79.

16. Иван Дзюба. Интернационализм или русификация? Сучаснiсть, 1973. (Перевод с украинского).

17. В. Черновiл. Лихо з розуму, Paris, Перша Украiнска друкарня у Францii, 1968, с. 16.

18. В. Мороз. Серед снiгiв, с.с. 80, 100-101.

19. М. Осадчий. Бельмо. Сучаснiсть, 1980 (перевод с украинского), с.с. 66-67.

20. «Процесс четырех», Амстердам, Фонд им. Герцена, 1971, с.с. 342-349.

21. ХТС, вып. 5, с. 99; вып. 6, с. 118.

22. Свидетельство Н. Светличной.

23. «По поводу суда над Погружальским» – «Национальный вопрос в СССР», сборник документов.Сучаснiсть, 1975, с.с. 37-45.

24. Там же, с.с. 45-61.

25. «Молодь Днiпропетровська в боротьбi проти русифiкацii». Сучаснiсть, 1971.

26. Л. Плющ. На карнавале истории, с.с. 486-489.

27. Украiнський вiсник, #№ 1-6: Балтимор, «Смолоскiп», 1971-1972.

28. Украiнський вiсник, вып. 7-8, с. 125.

29. ХТС, Фонд им. Герцена, Амстердам, 1979, вып. 14, с.с. 440-441; вып. 17, с.с. 37-39.

30. ХТС, вып. 25-27.

31. ХТС (Изд-во «Хроника», Нью-Йорк), вып. 28, с.с. 18-24; вып. 29, с.с. 45-48; вып. 30, с. 78.

32. Украiнський вiсник”,вып. 7-8, с.с. 122, 123.

33. Там же, с.с. 131-134.

34. Там же, с. 134.

35. Там же.

36. ХТС, вып. 30, с. 109.

37. ХТС, вып. 60, с.с. 54-61.

38. ХТС, вып. 53, с. 71.

39. ХТС, вып. 55, с.с. 7-9; Ю. Бадзьо. Вiдкритий лист до Президii Верховноi Ради Союзу РСРта Центрального Комiтету КПРС. Нью-Йорк, 1980, Видання Закордонного представництва Украiнськоi групи Гельсiнкських угод.

40. «Хроника защиты прав в СССР», изд-во «Хроника», Нью-Йорк, вып. 11, 1974, с.с. 28-29.

41. Сборник документов общественной Группы содействия выполнению Хельсинкских соглашений,изд-во «Хроника», Нью-Йорк, вып. 3, 1977, с.с. 73-79.

42. П. Григоренко. В подполье можно встретить только крыс. Нью-Йорк, Изд-во «Детинец», 1981

43. Сборник документов общественной Группы содействия…, вып. 3, с.с. 73-74.

44. Там же, вып. 3, с.с. 73-110; вып. 4, с.с. 55-62; вып. 5, с.с. 63-67. Iнформацiйнi Бюлетенi Украiнськоi громадськоi групи Сприяння виконанню Гельсiнкських угод. Смолоскип.

Торонто-Балтимор, 1981.

45. ХТС, вып. 53, с.с. 73-74.

46. «Вiсник репресiй в Украiнi», Нью-Йорк, Закордонне представництво Украiнскоi Гельсiнськоi групи.

47. ХТС, вып. 56, с. 66; вып. 60, с.с. 53-54.

48. Украинское патриотическое движение. Заявление с обращением к украинскому народу, к правительствам всех стран и в ООН (без места, 1980). Архив самиздата Радио «Свобода», вып. 45/80, 29 декабря 1980 г. и вып. 32/80 (22 сентября 1980 г.).

49. ХТС, вып. 61, с. 38; вып. 62, с.с. 66-69.

50. ХТС, вып. 62, с.с. 60-65; вып. 63, с.с. 85-88.

 

 

ЛИТОВСКОЕ НАЦИОНАЛЬНО-РЕЛИГИОЗНОЕ ДВИЖЕНИЕ

Своеобразие ситуации в Литве определяют следующие факторы:

1. Сравнительно недавнее включение в состав СССР и очевидная незаконность этой акции.

2. Компактность населения в национальном и религиозном отношении (2,7 млн. литовцев составляют 80% населения Литвы, большинство их – верующие католики). [1]

3. Католическая церковь традиционно является политически активной. Ее относительной самостоятельности от властей способствует то, что глава ее – папа римский – находится за пределами Советского Союза.

4. В последние годы несомненное влияние на настроения в Литве оказывает ее географическая, культурная, религиозная и историческая близость к Польше.

Как известно, Литва вместе с Эстонией и Латвией оказалась отданной Советскому Союзу по тайному договору между СССР и гитлеровской Германией в августе 1939 г., так называемому Пакту Молотова – Риббентропа. В отличие от Эстонии и Латвии, литовский президент Сметона не подписал формального отречения от власти и не передал ее новому правительству, поддерживаемому Советским Союзом, оккупировавшим Прибалтийские республики в июне 1940 г. (дипломатическая служба бывшего литовского правительства находится в Риме и имеет своих официальных представителей в государствах, не признавших аннексии Прибалтики Советским Союзом, и в Ватикане).

С первых дней установления нового режима началось подавление возможного сопротивления.

В 1940 г., в ночь с 11 на 12 июля, перед выборами в сейм, было арестовано 1,5 тысячи литовских интеллигентов. Первая депортация произошла в июне 1941 г. Она распространилась на 36 тысяч наиболее политически активных граждан (в основном интеллигентов). [2] В годы немецкой оккупации потери литовской нации составили около 270 тыс. человек. Эти потери коснулись всех слоев населения. [3]

В 1944 г. при приближении советских войск отправились в эмиграцию около 60 тыс. человек, среди них – цвет литовской интеллигенции (около 3 тыс. специалистов разных профессий, 2 тыс. студентов университетов и 3300 школьников старших классов). [4]

Вскоре после восстановления советского режима (в 1944 г.) в Литве началась партизанская война против советизации страны. Эта война продолжалась более десятилетия; последние партизанские отряды были уничтожены в 1956 г. Погибло около 50 тыс. человек – в боях и в результате расстрелов за участие в партизанской войне. 50 тыс. отправились в лагеря на 25-летние сроки. [5] По другому самиздатскому источнику общие потери с 1945 по 1950 гг. составили 270 тыс. человек – столько же, сколько в годы немецкой оккупации. [6] Обескровленными оказались все слои населения, все возрастные группы.

Костяк партизанского движения составляла молодежь – гимназисты, студенты, крестьяне (и из зажиточных семей, и бедняки). Именно крестьянские парни дали большинство погибших с оружием в руках и расстрелянных, а также отправленных в лагерь («Простые крестьянские парни, так и не успевшие стать отцами семейств», – пишет об общем впечатлении от литовского контингента лагерников В. Буковский в своих воспоминаниях). [7]

К погибшим и лагерникам следует добавить в потери нации 350 тыс. сосланных (без суда) в восточные районы СССР. Ссылали семьями, и в эти 350 тыс. вошли литовцы все возрастов и из всех социальных групп – и крестьяне, и рабочие, и интеллигенты – все способные к сопротивлению или казавшиеся властям таковыми. Значительная часть ссыльных погибла на чужбине, некоторые до сих пор не получили разрешения вернуться на родину. В заявлении Литовской Хельсинкской группы от 8 июня 1977 г. сообщаются фамилии 21 литовца, находящихся и сейчас в таком положении. [8]

Вооруженное сопротивление было подавлено к середине 50-х годов. Оккупация стала заданным условием существования Литвы. Крестьяне вынуждены были принять колхозы. Интеллигенция пошла на государственную службу. Церковь не могла продолжать активную проповедническую деятельность. Быт советизировался, мышление людей приспособилось к «новой жизни», она определяет и планы личных судеб, и национальные устремления. Перемены, произошедшие за четверть века после того, как открытое вооруженное сопротивление нации было подавлено, особенно заметны при сравнении человеческих типов литовца-лагерника с 25-летним сроком и основной массы нынешних его соотечественников. Многие из участников национально-освободительной борьбы никогда не жили на воле при советской власти. Юными взяли они оружие в руки при вторжении советских войск, да так и просидели по лагерям до старости. Эти люди сохранили прежние представления о жизни, традиции, песни, привычки, и когда они возвращаются на родину, то выглядят очень инородно, как перенесенные машиной времени из далекого прошлого. Буковский отмечает сохранившееся у этих лагерников отношение к труду, какого уже нет на воле. Даже в лагере они работали старательно, упорно, с любовью к делу. Весьма отличаются от нынешних и их представления о взаимоотношениях между литовской нацией и советским режимом.

«Они все еще жили психологией 40-х годов, – пишет Буковский, – партизанской психологией. Уж если такой массе народа не удалосьдобиться освобождения с оружием в руках – то какой смысл писать бумажки?»

Для многих из них никакое общение с властями не было приемлемо – ведь они не признавали эту власть законной. [9]

Среди литовцев-долгосрочников особенно примечателен Пятрас Паулайтис. Вот что сообщает о нем «Хроника текущих событий»:

«Учился в Риме. Доктор философии. Во время немецкой оккупации Литвы Паулайтис преподавал латынь в 8-м классе гимназии г. Юрбаркас, в которой руководил подпольной деятельностью учащихся. 16 февраля 1942 г. (День независимости Литвы) его ученики водрузили знамя Литвы над зданием местного гестапо. “Новое” название города Георгенбург юные подпольщики всюду изменяли на старое – Юрбаркас.

С приходом в Литву советских войск в 1944 г. 26 учеников Паулайтиса вступили в Союз борьбы за свободу Литвы. Сам Паулайтис редактировал газету Союза «К свободе».

В 1946 г. военный трибунал приговорил его к 25 годам заключения. В 1956 г. Паулайтис освободился (пересмотр дела). Вернувшись в Каунас, работал кочегаром на консервном заводе. Отказался осудить литовский буржуазный национализм – при этом условии ему обещали разрешить преподавание. В 1957 г. был вновь арестован, обвинен в подрывной работе среди студентов Каунасского политехнического института и…в намерении возродить Союз борьбы за свободу Литвы… Верховный суд Литовской ССР 12 апреля 1958 г. приговорил 7 студентов к различным срокам, от 1 года до 10 лет, а Паулайтиса – снова к 25 годам”. [10]

Паулайтис освободился 12 апреля 1983 г., в 79-летнем возрасте, проведя за свою жизнь 6 лет в подполье и 35 – в заключении.

Колоссальные потери нации парализовали ее сопротивление по меньшей мере на полтора десятка лет, до начала 70-х годов. Этот период анабиоза независимой общественной жизни для многих литовцев был периодом напряженных раздумий – переоценки ценностей, поисков новых путей, так как прежние показали свою непригодность в советских условиях. Нынешнее национальное сопротивление в Литве, во всем его многообразии, не является продолжением партизанской традиции, это новая борьба других людей в новых условиях.

В самиздате есть интересные свидетельства о нынешних настроениях наиболее советизированных слоев литовской нации – советского чиновничества, интеллигенции и городских средних слоев – две статьи Т. Женклиса [11] и статья Эйтана Финкельштейна. [12]

Автор, скрывающийся под псевдонимом Т. Женклис, по всей видимости, принадлежит к литовской чиновной интеллигенции. Он утверждает, что в этой среде широко распространена следующая концепция национальных целей (эта концепция имеет хождение не только в Литве, но и в Эстонии, и в Армении, а, возможно, и в других нерусских республиках, но, пожалуй, в Литве сторонники этой концепции добились наибольших успехов):

«Основная функция народа в оккупированной стране носит “консервационный” характер. Мы… в первую очередь должны заботиться о том, чтобы остаться в живых и по возможности сохранить свою монолитность и здоровье».

Образцом литовского государственного деятеля, способствующего сохранению нации в условиях оккупации, Т. Женклис считает первого секретаря ЦК Литовской КП Снечкуса – бессменного «хозяина» Литвы с начала оккупации до его смерти в январе 1974 г.

Женклис пишет, что Снечкус с конца 40-х – начала 50-х гг. проводил все более национально ориентированную политику. Методами Снечкуса были: укрепление и использование сильных связей в Москве, прежде всего личная дружба с М. Сусловым; подчинение своему влиянию присланных из Москвы вторых секретарей ЦК КПЛ; искусный подбор кадров аппарата по принципу личной преданности и слепой исполнительности; фактический саботаж многих поступающих из Москвы директив при видимости их тщательного исполнения (таких, например, как кампания внедрения кукурузы или расширения посевных площадей за счет пастбищ); «пробивание» для Литвы дополнительных привилегий и поблажек (одним из важнейших аргументов здесь служила необходимость доказать многочисленной литовской эмиграции, что советская Литва действительно процветает).

Т.Женклис считает большой заслугой Снечкуса, что Литва сохранила компактное в национальном отношении население, что развитие промышленности осуществляется без непоправимого ущерба природе, что сельское хозяйство остается продуктивным, а население обеспечивается на более высоком уровне, чем в других республиках, что в литовских школах продолжают изучать классиков литовской литературы – борцов за национальную независимость Литвы. Все это, по мнению Женклиса, помогло Литве лучше других республик сохранить свои традиции и дальше других продвинуться по пути модернизации.

Трудно сказать, является ли продолжением этой линии Снечкуса нынешний литовский «хозяин» – П. Гришкявичюс, но некоторые успехи эта линия одержала и после смерти Снечкуса. Так, Э. Финкельштейн констатирует, что продолжается начатая при Снечкусе замена присланных из Москвы чиновников литовцами. К середине 70-х годов заметно продвинулось употребление литовского языка в качестве официального (в правительственных учреждениях, общественных организациях, в Литовской Академии наук, в высшей школе и на многих предприятиях – как в промышленности, так и в сфере обслуживания). Однако по конституции 1978 г. литовский язык утратил статус государственного языка Литовской ССР – это произошло в большинстве нерусских республик.

Точку зрения советизированных литовцев-недиссидентов на будущее Литвы Т. Женклис излагает следующим образом.

Собственными силами нам от советского тоталитаризма не избавиться, как не смогли избавиться от него ни восточные немцы, нивенгры, ни поляки, ни чехи со словаками – как ни пытались. Не поможет в этом и Запад, как не помог перечисленным народам, так как цель Запада – закрепление политического статус-кво. В этой ситуации судьба всех порабощенных коммунистами народов, в том числе и русского, едина, и решаться она будет в Москве. Советская власть обречена на гибель внутренними законами своего собственного развития. Гибель эта не за горами. Русское диссиденство, видимая часть которого представлена именами таких великанов духа, как Сахаров и Солженицын, является символом и порукой этого скорого конца.

Когда Москва, наконец, перестанет быть советской, коммунистической, наступит день свободы и для Литвы. Это случится, даже если литовцы и не будут пытаться приблизить этот день насильственными или иными подпольными действиями, оказывать организованное сопротивление. Поэтому ради сохранения нации нежелательно слишком широкое распространение такого рода деятельности.

Само по себе освобождение не принесет политической и социальной идиллии. Страсти, сдерживаемые в течение длительного времени тяжелым прессом угнетения, вырвавшись наружу, неизбежно будут разрушительными. Вызванные ими конфликты и столкновения могут стоить большой крови. Главная задача литовцев – не допустить такого хода событий. Нужно уже сейчас готовиться к этому времени, чтобы прийти к нему максимально организованными и обойтись минимумом жертв.

Достижение этой цели составляет пафос работы литовских советских чиновников и интеллигентов, сохранивших живое национальное чувство (не следует, конечно, идеализировать этот слой. Люди с развитым национальным чувством отнюдь не составляют в нем большинства. Нормой же является беспринципный карьерист, вкусивший сладость власти и готовый на все ради сохранения и беспрекословно исполняющий волю Москвы – возможно, поэтому и стали заменять русских чиновников литовскими).

Точка зрения, изложенная Женклисом, долгое время была превалирующей в Литве, и сейчас широко распространена. Позиция большинства литовцев – упорное, но пассивное сопротивление оккупации в ожидании освобождения. Однако эти настроения оказались благоприятной почвой для развития активного диссидентского движения, когда нация несколько оправилась от понесенных ею колоссальных потерь. Такое движение после многолетнего оцепенения проявилось открыто в самом начале 70-х годов как национальное, религиозное и гражданское противостояние.

Национальное движение является восприемником цели национально-освободительного движения 40-х – 50-х годов – освобождение Литвы от советской оккупации, но не его методов. Во всяком случае, ничего не известно о попытках возродить вооруженную борьбу против оккупации, редки и рецидивы партизанской идеологии.

Национальное движение имеет своих героев и мучеников, но не имеет лидеров и какой-либо четкой организационной структуры. Прежде его ячейками были подпольные организации, возникшие во времена массового освободительного движения, но последняя такая организация – «Движение за свободу Литвы» – не пережила рубежа 50-х – 60-х годов.

В начале 70-х годов национальное движение стало структурироваться. Люди, готовые к активности в этом направлении, естественно сосредоточились в краеведческих, исторических и литературных кружках. Их так и называли – «краеведы». Это было довольное широкое движение. В отличие от своих предшественников – участников национально-освободительного движения 40-х – 50-х годов, – «краеведы» не ставили прекращение оккупации своей непосредственной задачей. Их практические усилия были в основном направлены на сохранение и изучение национальной культуры. Однако мирный характер движения не уберег его от разгрома. Известен суд над «краеведами» в марте 1974 г. в Каунасе. Четверо (Шарунас Жукаускас и его подельники) были осуждены на сроки от 2 до 6 лет лагеря. [13] Краеведческие и прочие кружки существуют и сейчас, но они находятся под неусыпным контролем властей и чрезвычайно стеснены в своей деятельности. Есть и необъявленные кружки такого рода. Они изучают исторические события, находящиеся под официальным запретом – прежде всего освободительного движения 40-х – 50-х годов. Однако наиболее активные элементы национального движения стали группироваться вокруг самиздатских журналов. Редакции этих журналов анонимны, как и значительное число авторов.

Первый по времени появления и популярности – литературно-публицистический журнал «Аушра» («Заря»), выходящий с ноября 1975 г. В 1976 г. появились «Бог и родина» – консервативный католический журнал и националистический «Вестник свободы», прекратившийся в 1977 г. после 8 выпусков из-за репрессий против его сотрудников; в 1977 г. стали выходить «Путь правды» (призванный помогать священникам в подготовке проповедей и при дискуссиях на теологические и церковные темы), националистический публицистический журнал «Витязь» и «Варпас» («Колокол»), который сначала издавала группа, назвавшая себя Революционным Фронтом освобождения Литвы, но потом журнал изменил направление и сосредоточился на вопросах национальной культуры.

«Аушра» и «Варпас» взяли названия неподцензурных журналов, выходивших в Литве в конце XIX века, и продолжают их дело, что подчеркивается сохранением нумерации выпусков, начиная от этих прежних изданий. «Аушра» была националистической и много внимания уделяла литовской истории. «Варпас» был либеральным, почти социалистическим название взято от журнала, издававшегося Александром Герценом в Лондоне в 1857-1867 гг. Нынешние их продолжатели действуют соответственно этим традициям.

В 1978 г. стали выходить «Перспективы» – либеральный журнал, девиз которого: «Уважай мнение других, даже если ты его не разделяешь»; и религиозно-философский журнал «Кров», рассчитанный на молодежь. Кроме того, имеется журнал «Христос скорбящий», посвященный религиозным и культурным проблемам и рассчитанный на широкие круги верующих. В 1979 г. к 400-летию Вильнюсского университета стал выходить журнал «Alma Mater» (известно 4 выпуска). В 1980 г. появилось несколько периодических изданий: «Будущее» – католический, националистический журнал, «Путь нации», «Голос Литвы» и «Долой рабство», а также журнал «В трезвости – сила», цель которого – противоборствовать пьянству.

Кроме того, в самиздате издается в течение многих лет «Литовский архив» – собрание исторических документов и воспоминаний главным образом о национально-освободительной борьбе 40-х – 50-х годов. «Литовский архив» составляет многотомное собрание. Самиздатская периодика позволяет выявить спектр мнений и тенденций, конгломерат которых представляет собой в настоящее время литовское национальное движение. Размах мнений чрезвычайно широк – от либеральных до довольно консервативных («Бог и родина»), от строгих католиков до индиферентных к религии, от непримиримых врагов марксизма до неомарксистов («Перспективы»). Но, повторяю, – ни один из этих журналов не призывает к насильственным действиям ради избавления от оккупации.

В национальное движение входят также одиночки и небольшие группы (скорее основанные на дружеских связях, чем формальные организации), которые по ночам пишут лозунги на улицах и внутри общественных зданий. Наиболее частые лозунги: «Свободу Литве!» и «Русские, убирайтесь вон!». Распространенным проявлением национального чувства является посещение в День поминовения и в знаменательные дни истории Литвы могил литовских деятелей времен независимости и борцов за свободу Литвы, вывешивание флагов в День независимости (16 февраля).

В 70-е годы большинство осужденных на заключение за участие в национально-освободительном движении вышло на свободу. Часть их присоединилась к нынешнему национальному движению, уловив его дух – такие, как Балис Гаяускас. В 1948 г. он в 22-летнем возрасте был осужден на 25 лет лагеря и отбыл заключение полностью. Вновь был арестован в 1977 г. по обвинению в сборе материалов для «Литовского архива», в переводе на литовский язык «Архипелага ГУЛаг» Солженицына, в передаче информации о литовских политзаключенных в «Хронику текущих событий» и на Запад, в сотрудничестве с Фондом помощи политзаключенным. Новый приговор – 10 лет лагеря особого режима и 5 лет ссылки.

О накале национальных чувств в Литве и их взрывной силе наилучшее представление дают стихийные демонстрации, иногда сопровождавшиеся насильственными действиями.

Первые такие демонстрации случились в Вильнюсе и Каунасе во время венгерских событий – 2 ноября 1956 г., в День поминовения умерших. Основную массу участников составила учащаяся молодежь. Были аресты, несколько человек исключили из учебных заведений. Но это было еще отголоском национально-освободительного движения 40-х – начала 50-х годов.

Демонстрация в Каунасе 18-19 мая 1972 г. относится уже к нынешнему этапу национального литовского движения. Она была вызвана трагическими событиями – самосожжением каунасского 18-летнего школьника Ромаса Каланты в сквере городского театра.

На похороны собралась огромная толпа. Власти помешали собравшимся принять участие в похоронах. Толпа направилась к месту самосожжения, в центр города. К ней присоединялись новые люди. Шествие скандировало: «Свобода!», «Литва!», пели народные песни.

Распространился слух (неверный), что арестованы родители Каланты. Толпа двинулась к горисполкому с требованием освободить их. Попытки милиции разогнать демонстрантов привели к стычкам. Один милиционер был ранен камнем (по другой версии – убит).

На следующий день, 19 мая, демонстрация возобновилась. В город были вызваны войска. Власти и родители Каланты обратились к собравшимся с увещеваниями, и они разошлись. Около 400 человек были арестованы, но большинство отпустили после допроса. Некоторых продержали несколько дней, иные получили по 15 суток ареста. Восьмерых судили по статье, соответствующей ст. 190-3 УК РСФСР («уличные беспорядки»). Все подсудимые – молодежь от 18 до 25 лет, рабочие и учащиеся профессионально-технических училищ. Видимо, это и был возрастной и социальный состав большинства участников каунасских событий. [14]

Сам Ромас Каланта – юноша из интеллигентной советизированной семьи, индиферентный к религии, но одушевленный идеей национальной свободы. Он стал национальным героем Литвы. В годовщины его самосожжения власти, боясь активных проявлений национальных чувств, усиливают охрану в литовских городах. В 1976 г. в Клайпеде в годовщину самосожжения Каланты на тротуарах и на стенах домов появились надписи с требованием свободы Литве. Под ними стояла подпись: «Каланта».

Стало традицией возлагать цветы на место самосожжения Каланты в годовщины его гибели, хотя за это задерживали и исключали из школы. [15]

Все остальные демонстрации, имевшие место в Литве, происходили во время спортивных состязаний, т.е. при большом скоплении «неорганизованной» публики, национальные страсти которой подогревались спортивным азартом. Такие события имели место в Каунасе в 1960 г. во время чемпионата по боксу, приуроченному к 20-й годовщине установления советской власти в Литве. Произошло побоище между зрителями и милицией, по сообщению «Колокола», стоившее жизни 10 юношам. [16] В Вильнюсе в июне 1972 г., через несколько дней после самосожжения Ромаса Каланты, на международном чемпионате по волейболу многие зрители не встали при исполнении советского гимна. В ноябре 1975 г. в Вильнюсе после победы литовской команды «Жальгирис» около 2 тысяч зрителей футбольного матча прошли по городу, выкрикивая политические лозунги, и были разогнаны милицией и войсками. [17]

Наиболее многочисленной из такого рода демонстраций была демонстрация 10 октября 1977 г. в Вильнюсе. [18]

Футбольные демонстрации особенно интересны для анализа прежде всего вследствие их повторяемости. Демонстрация в Каунасе в 1972 г. была вызвана событием, трагизм которого мог стимулировать массовый взрыв чувств, в обычных условиях не таких уж бурных. Возрастной состав демонстрантов и их лозунги («Литва!», «Свобода!») могли в значительной степени определиться предсмертным призывом Каланты. Демонстрации же во время спортивных состязаний вызваны настолько ничтожным «бытовым» событием, что, безусловно, отражают повседневные, ничем особо не стимулированные в данный момент настроения. Демонстрации 7 и 10 октября 1977 г. последовали за победой «Жальгириса» над второстепенными командами – белорусской «Двины» из Витебска и русской «Искры» из Смоленска, так что накал страстей не оправдан даже с чисто спортивной точки зрения, тем более, что победы эти не влияли на продвижение «Жальгириса» к кубку.

Легко определяется численность и социальный состав участников этих демонстраций – в них участвовало примерно 50% публики, собравшейся на матч. Вместимость Вильнюсского стадиона – 25 тысяч мест, и он был полон в те дни. Это позволяет считать демонстрантов идентичным составу футбольных болельщиков. Как известно, это в основном молодые и среднего возраста мужчины – рабочие, служащие и техническая интеллигенция (разумеется, с некоторой примесью женщин и остальных слоев и возрастных групп городского населения). Этот вывод подтверждается данными об арестах в связи с демонстрацией, сообщенных вильнюсской газетой «Вечерние новости» (12.10.77): рабочий Кизнис, служащий завода радиодеталей Сафронов, студент Вильнюсского инженерно-строительного института Аугустинавичюс и учащийся политехникума Карчинскас.

Интересно проанализировать лозунги и поведение этой стихийно состоявшейся выборки.

«Беспорядки» начались 7 октября 1977 г. после футбольного матча. Несколько сот зрителей, в основном молодежь, двинулись по улицам, выкрикивая «Долой конституцию оккупантов!», «Свободу Литве!» и «Русские, убирайтесь вон!». Демонстранты срывали плакаты к 60-летию Октября, били витрины с такими плакатами.

На следующем матче – 10 октября – антирусские выкрики начались еще во время матча. Власти, настороженные событиями 7 октября, обеспечили охрану стадиона сверх обычной (стянули войска, большинство солдат были из среднеазиатских республик). Публика выходила со стадиона между шеренгами солдат. Выйдя за эти шеренги, толпа двинулась в центр города. У моста Жалясис к «болельщикам» присоединились еще человек 500, не со стадиона. После этого к прежним антирусским выкрикам прибавились призывы: «Свободу политзаключенным!», «Идем в КГБ!», часто кричали «Свободу Пяткусу!» (о нем см. стр. 55). В ответ на очередной выкрик против русских раздалось из толпы: «Здесь с вами и русские!», «За вашу и нашу свободу!». Демонстранты прорвали заслон из плотно взявшихся за руки милиционеров и солдат войск КГБ и вышли на проспект Ленина. Лишь второй заслон остановил их. Несколько милиционеров попали в больницы. Были выбиты стекла в здании ЦК КПЛ, разбиты витрины с плакатами к 60-летию Октябрьской революции.

Сведения о задержанных таковы: 17 человек 7 октября и 44 – 10-го. В вузах имели место исключения, некоторых исключили только из комсомола. Особенно много исключенных было в Инженерно-строительном институте. Были приняты репрессивные меры и на некоторых промышленных предприятиях. Эти сведения совпадают с предположениями о составе демонстрантов на основании анализа состава обычных «болельщиков».

На мой взгляд, особенно интересны два момента. Если на стадионе источник отмечает только антирусские выкрики (бытовая, наиболее распространенная форма проявления национальных чувств), то после присоединения к демонстрантам 500 человек «со стороны» они приобрели политическое звучание («Долой конституцию!», «Свободу политзаключенным!» и даже «Свободу Пяткусу!») – и призыв «Идем в КГБ!». Это позволяет разделить участников демонстрации на «авангард» – людей, чьи национальные чувства воспитаны и развиты литовским самиздатом, и «толпу». Думаю, что русские, оказавшиеся среди демонстрантов, принадлежали к «авангарду» (лозунг «За вашу и нашу свободу!» предполагает знание истории русского и польского освободительных движений).

В американской советологии сведения об участии в этих демонстрациях русских были восприняты скептически. [19] Я не разделяю этого скепсиса, тем более, что среди арестованных демонстрантов были люди с русскими фамилиями.

Слово «свобода», которое выкрикивали на этих демонстрациях, и в русском и в литовском языке вмещает как понятие национальной независимости, так и понятие демократических свобод. Если большинство литовцев одушевлено прежде всего мечтой о национальной независимости, я думаю, для какой-то части их важны и демократические свободы, даже безотносительно к национальной независимости. Что касается русских, живущих в Литве, то их, вероятно, привлекли к демонстрантам именно симпатии к демократическим свободам – в составе ли СССР или как следствие независимости Литвы. Возможность горячего сочувствия со стороны русских стремлению к национальной свободе народов, входящих в состав СССР, продемонстрировали московские правозащитники – я имею в виду позицию, выраженную «Хроникой текущих событий» и Московской Хельсинкской группой (см. главу «Правозащитное движение»). Кроме того, известно, что из пяти осужденных в 1975 г. за участие в подпольной организации «Эстонское демократическое движение» трое были эстонцы, но двое, и при том ведущие фигуры – Сергей Солдатов (русский) и Артем Юскевич (украинец). Поэтому нет ничего невозможного в участии русских и в литовском движении.

Интересна в вильнюсской демонстрации реакция литовцев на участие в ней русских. К сожалению, нет сообщений, прекратились ли антирусские лозунги после обнаружения русских среди демонстрантов. Но, во всяком случае, это не было воспринято литовцами как нечто немыслимое и они не обратились против «затесавшихся» к ним русских. Думаю, что в этом проявилось влияние на литовское общество отношения к русским, насаждаемого литовским самиздатом либерального толка и католическим движением: они различают русских с мышлением колонизаторов и русских правозащитников.

Высказанное очевидцами этой демонстрации супругами Кублановас соображение, что она направлялась какой-то законспирированной организованной силой, [20] кажется мне несостоятельным, так как других проявлений этой силы ни до, ни после демонстрации в литовской жизни не заметно.

В 1976 г. были арестованы Генрикас Яшкунас и его товарищ Дауетас за распространение Манифеста Союза организаций свободных народов; [21] в 1978 г. в «Аушре» (№ 12) была помещена декларация о создании Лиги свободы Литвы; в 1979 г. в журнале «Перспективы» (#№ 5-7) было объявлено о трех организациях – Союза литовских коммунистов за выход Литвы из СССР, Инициативной группы по защите литовского языка и Движения за выход Литвы из СССР. Однако все эти сообщения выглядят скорее как неосуществленные попытки создания организаций, чем как проявление их активности, и свидетельствуют лишь о том, что потребность организоваться ощущается активистами национального движения. Видимо, решение задачи упирается в неоднородность состава этого движения, что делает практически возможной сейчас формой объединения только небольшие группы, сил которых хватает лишь на издание «своего» журнала. Журналы эти пропагандируют идею освобождения Литвы каждый на свой лад.

Кроме этих анонимных редакций самиздатских журналов, в Литве возникли открытые общественные ассоциации – Католический комитет защиты прав верующих и Литовская Хельсинкская группа, однако обе они являются не национальными, а правозащитными объединениями.

Католический комитет защиты прав веруюших – рупор наиболее организованной и наиболее массовой независимой общественной силы в Литве – католического движения. Базой этого движения являются сельские местности и маленькие города, хотя в последнее время при общем усилении влияния католицизма оно стало заметным и в крупных центрах. Ведущую роль в этом движении играет литовская церковь – священники и активные верующие.

Католическая церковь стала подвергаться преследованиям с момента вступления советской армии в Литву. Уже 2 июля 1942 г. были порваны дипломатические отношения с Ватиканом и аннулирован конкордpат. Немедленно после этого были запрещены все католические организации, национализированы католические школы, запрещена католическая пресса и издание книг. Монастыри были разграблены. Из четырех католических семинарий сохранилась лишь одна – Каунасская, но и у нее отняли помещение. Численность воспитанников в ней уменьшилось с 300 до 150 к 1946 г., а позднее – до 25. К 1979 г. в семинарии было 75 слушателей. В 1946-1947 гг. были арестованы все епископы, кроме одного. Вильнюсский епископ М. Рейнис погиб во Владимирской тюрьме в 1953 г. В 1947 г. был расстрелян тельшяйский епископ Борисявичюс. В 40-е – 50-е годы около 600 литовских католических священников (более трети общего их числа) прошли через тюрьмы. Многие церкви были закрыты. По свидетельству католических священников, «долгие годы католическая церковь в Советском Союзе была как бы полумертвой». [22]

Силы служителей церкви уходили на то, чтобы уберечь ее от полного разрушения.

Не имея возможности открыто выполнять все свои функции, католическая церковь в Литве разделила свою деятельность на открытую и тайную («катакомбную»). Это позволило, хоть и в служебных масштабах, продолжить существование монастырей, подготавливать юношей к священству, обеспечивать принятие святых таинств теми верующими, кому по занимаемой должности опасно было посещать церковь (преподаватели, ответственные государственные служащие, члены партии), и – самое главное – подготавливать детей к причастию и миропомазанию.

Этот последний пункт – наиболее чувствительный в конфликте властей и церкви. Церковь уделяет обучению детей катехизису очень большое внимание, видя в этом основу своего сохранения как выразительницы духовной жизни нации. Власти, понимая обоснованность такой точки зрения на религиозное воспитание детей, тоже сосредоточили свое внимание на помехах именно этой стороне деятельности церкви.

С ослаблением репрессий катакомбная деятельность католической церкви в Литве и обучение детей принимали все более широкие масштабы. В 1970 г. власти попытались пресечь эту деятельность привычным способом – возобновив репрессии против священников, «уличенных» в обучении детей катехизису. В 1970 г. это вызвало небывалую прежде ответную реакцию.

В сентябре 1970 г. священник Антанас Шешкявичюс был приговорен судом к 1 году лагеря строгого режима за преподавание катехизиса школьникам младшего и среднего возраста по просьбе их родителей (хотя последнее обстоятельство делало его деятельность абсолютно законной). Приговор вызвал петицию протеста в ЦК КП Литвы и в ЦК КПСС более 100 священников разных епархий. [23]

Летом 1971 г. по аналогичному поводу заявили протест уже не священники, а прихожане. 18 июля верующие Пренайского прихода обратились с жалобой в Контрольную комиссию ЦК КПСС в связи с тем, что их священнику Ю. Здебскису местные власти помешали проверять знания детей, готовящихся к первому причастию. Через несколько дней Здебскис был арестован. Протест против его ареста, направленный в прокуратуру, подписали 450 верующих. Другой протест – в ЦК КП Лит. ССР и генеральному прокурору Литвы – подписали еще 350 человек. В ноябре 1971 г. состоялся суд. Около здания суда собралось около 600 сочувствующих обвиняемому. Милиция разогнала толпу, избив собравшихся. Здебскис был приговорен к 1 году лагеря общего режима.

Одновременно с Ю. Здебскисом был осужден сельский викарий П. Бубнис, тоже за обучение детей катехизису. Он также получил 1 год лагерей общего режима. В декабре 1971 г. 1344 католика Расейнянского прихода, в котором находился костел, где служил Бубнис, обратились в Президиум Верховного Совета СССР с просьбой об его освобождении. [24]

В январе 1972 г. 17054 католика Литвы послали меморандум Брежневу. В меморандуме перечислялись факты ущемления прав верующих и выдвигалось требование обеспечить верующим свободу совести, гарантированную советской конституцией. Авторы меморандума указывали на препятствия, чинимые сбору подписей под ним и заявляли, что если жалоба не встретит понимания, они обратятся в международные инстанции – к папе Римскому и в ООН. Это было сделано в феврале 1972 г. [25]

Меморандум Брежневу долгое время был рекордным по числу подписей под ним. Предшествующие петиции были подписаны почти исключительно крестьянами, заступавшимися за «своего» священника. Меморандум был вселитовским – под ним стоят подписи, собранные по всей республике, – и крестьян, и горожан, но первые и в данном случае превалируют.

Ответы не поступили ни от папы, ни от Брежнева, ни из ООН. Возможно, поэтому долгое время не предпринимались новые попытки такого рода. Но в начале 1979 г. тому же Брежневу была направлена новая петиция с требованием вернуть верующим собор в Клайпеде, построенный на средства верующих и отобранный у них в 1961 г. Эта петиция тоже была вселитовской. Под ней собрано 148149 подписей – в 8 раз больше, чем под меморандумом 1972 г. [26]

Нельзя, ссылаясь на эти цифры, настаивать, что именно в такой пропорции выросли силы католического движения в Литве. Но все-таки «прирост» этот весьма знаменателен, тем более, что он подтверждается активизацией основной массы литовских священников в борьбе за права церкви. Так, под петицией о возвращении из ссылки епископа Ю. Степонавичюса в 1970 г. решились поставить свои подписи 61 из 100 священников Вильнюсской епархии. В 1975 г. такую же петицию подписали 65 священников этой епархии. [27] В 1978 г. 552 из 708 литовских священников (т.е. 78%) поддержали куда более «криминальный», чем петиции в защиту опальных братьев, документ № 5 Католического комитета, – с требованием отменить Положение о религиозных объединениях, принятое Президиумом Верховного Совета Лит. ССР в июле 1976 г., как неприемлемое для католической церкви. Священники заявили, что они не могут и не будут его соблюдать, так как оно противоречит канонам римской католической церкви (речь идет о несколько смягченном варианте «Положения», по которому практически без сопротивления живет русская православная церковь с 1968 г. [28]).

С марта 1972 г. стала выходить «Хроника Литовской католической церкви» – информационное издание, которое регистрирует нарушения прав верующих и сообщает о протестах против этих нарушений. Значительная часть материалов Хроники ЛКЦ – о верующих школьниках, от которых добиваются отречения от веры и которых преследуют вплоть до исключения из школы в случае неотречения. Эти материалы выделены в специальный раздел Хроники ЛКЦ «В советской школе».

«Хроника ЛКЦ» помещает обращения и речи священников в защиту прав верующих, а также петиции и протесты верующих по поводу стеснений свободы совести в Литве.

«Хроника ЛКЦ» распространена довольно широко. Начиная с 1973 г. власти периодически проводят обыски, чтобы обнаружить издателей «Хроники» (ее редакция анонимна) и конфисковать ее тиражи. При этом изымались не только пишущие машинки, но и множительные аппараты «Эра», ротаторы, сотни килограммов печатного шрифта, самодельные печатные станки, запасы бумаги и готовая продукция – религиозная литература в сотнях и даже тысячах экземпляров.

«Хроника ЛКЦ» стала заметным фактором общественной жизни Литвы, оказывает влияние на общественное мнение. Работник ЦК КПЛ Синкявичюс на совещании учителей в городе Шауляй в августе 1975 г. предупреждал их:

«Всякая бестактность учителя, совершенная в разговоре с верующим учеником или его родителями, подробно, без всяких преувеличений, с указанием фамилии, школы и времени, попадает в этот журнал и распространяется не только у нас, но и передается за границу». [29]

Властям ни разу не удалось обнаружить редакцию Хроники ЛКЦ, но было несколько судов за ее размножение и распространение. В 1974 г. за это была осуждена на 3 года лагеря и 3 года ссылки 32-летняя Нийоле Садунайте, которая стала народной героиней после смелой и яркой речи на суде. Она сказала:

«Этот день – самый счастливый в моей жизни: меня судят за»Хронику ЛКЦ”, которая борется против духовной и физической тирании. Значит, меня судят за правду и любовь к людям!… С радостью пойду на рабство за свободу других, и согласна умереть, чтобы другие могли жить…”. [30]

В ноябре 1978 г. был организован специальный правозащитный орган католического движения – Католический комитет защиты прав верующих. В отличие от «Хроники ЛКЦ», Комитет объявил имена своих членов. Его основали 5 священников. В ноябре 1980 г. в Комитет были приняты еще трое священников, а 22 декабря 1980 г. – преподаватель Вильнюсского университета геолог Витаутас Скуодис, осужденный в этот день за авторство книги «Духовный геноцид в Литве» и сотрудничество в самиздатских журналах «Перспективы» и «Alma Mater».

Католический комитет выпускает документы и обращения, в которых сообщается о конкретных случаях нарушения прав верующих и разъясняется незаконность преследований с точки зрения советской конституции и международных пактов, одобренных Советским Союзом. Комитет выступил инициатором отказа священников от исполнения навязываемого властями нового Положения о религиозных объединениях – ввиду его неканоничности и неконституционности. Большинство католических священников открыто поддержало это заявление Католического комитета, и благодаря этому новое Положение практически не действует в Литве. В ноябре 1980 г. Католический комитет обратился к Мадридской конференции стран, подписавших Хельсинкские соглашения, с описанием положения католиков в Литве и указал на ущемления свободы вероисповедания и прав верующих.

Католическое движение в Литве, в отличие от национального, хорошо организовано. Его естественными лидерами являются высшие иерархи литовской католической церкви епископы Ю. Степонавичюс и В. Сладкявичюс.

Они оба были высланы без суда из своих епархий на север Литвы в маленькие городки (Степонавичюс – в 1961 г., Сладкявичус – в 1959 г.), и находились на положении ссыльных – за то, что смели не всегда соглашаться с председателем Совета по делам религий и культов Лит. ССР. Однако многие литовские священники продолжали считать опальных епископов своими духовными руководителями и постоянно ездили к ним за советами и благословениями, а по праздникам в места их ссылки происходили массовые паломничества верующих. Ватикан не снял с высланных епископов их званий и не назначил на их должности других священников. Более того – папа Иоанн-Павел II произвел одного из литовских священнослужителей в кардиналы, не обнародовав его имени. Есть основания полагать, что речь идет о Ю. Степонавичюсе. В 1982 г. В. Сладкявичюсу разрешили покинуть ссылку, а в 1983 г. он был включен в делегацию католических священников из СССР, посетивших Ватикан.

Священники являются костяком католического движения, а центрами его стали приходские церкви (к 1980 г. в Литве было 628 действующих церквей, их обслуживали 708 священников). [31] Поскольку в Литве сохранилось компактное в национальном отношении население и большинство литовцев – верующие, то литовское католическое движение имеет массовую, прочную и мобильную базу.

Это способствует успехам католического движения.

По свидетельству епископа Степонавичюса в личной беседе (октябрь 1976 г.), литовская католическая церковь видит свою основную задачу в привлечении молодежи. Можно констатировать, что церковь достигла в этом несомненных успехов.

По свидетельству Хроники ЛКЦ, около 70% детей соответствующего возраста проходят курс катехизиса. [32] По официальным данным, только 30% выпускников литовских школ являются верующими. Однако Хроника ЛКЦ считает эти данные преуменьшенными. Хотя «Хроника» не имеет возможности собрать такую информацию в масштабах Литвы, официальный показатель опровергается, например, таким сообщением. В январе 1974 г. в райцентре Лаздияй выпускникам школы раздали анкеты с вопросом об отношении к вере. 16 из 20 опрошенных комсомольцев ответили, что они верующие. [33]

Влияние католической церкви, всегда сильное в сельских местностях, в советское время было резко ослаблено в городах, особенно в среде интеллигенции. Сейчас католическая церковь вновь завоевывает эти позиции. Согласно Хронике ЛКЦ,

«…сотни тысяч молодежи, студентов и интеллигенции с тоскою ожидают Евангелия, разочаровавшись в атеизме».[34]

Нередки случаи приверженности к вере среди литовских чиновников, даже высокопоставленных, членов партии. Эти люди стремятся сохранить свое отношение к церкви в тайне, но, умирая, завещают хоронить себя по церковному обряду. В последнее время появились и такие, как Витаутас Скуодис, открыто приходящие в лоно церкви.

Даже по официальным данным (скорее всего преуменьшенным) – из доклада уполномоченного по делам религий в Литве Туменаса в Каунасском политехническом институте осенью 1974 г., в Литве крестят 45% новорожденных, венчаются 25% вступающих в брак, хоронят по религиозному обряду 51% умерших. [35]

Массовая поддержка церкви вынуждает власти пойти на некоторые уступки. В январе 1977 г. представитель Совета по делам религий Макарцев предупредил партийных работников Литвы, что со священниками нужно обращаться «повежливее». Он сказал, что государственная политика по отношению к церкви смягчается. [35] В некоторых церквях было разрешено по праздникам звонить в колокола. Реже стали преследования за организацию религиозный шествий. Увеличился ежегодный прием в духовную семинарию и т.д.

В последующие годы политика по отношению к литовской католической церкви колебалась от «послаблений» к большей жестокости и обратно, но положение католической церкви в Литве гораздо лучше, чем других церквей в Советском Союзе.

Показателем этого было, в частности, возвращение верующим собора в Клайпеде, причем расходы по перестройке (после конфискации у верующих собор был превращен в филармонию) государство взяло на себя.

Литовское католическое движение имеет четко выраженную национальную окраску, однако взгляд на русских диссидентов как на друзей и союзников литовских католиков был свойственен католическому движению с самого начала и благодаря влиянию этого движения получил довольно широкое распространение в Литве, что ощущается в значительной части самиздата.

С момента возникновения «Хроники Литовской католической церкви» ее издатели имели контакты с московскими правозащитниками, помогавшими в распространении Хроники ЛКЦ и передаче ее выпусков на Запад.

В 1975 г. в Вильнюсе состоялся суд над одним из ведущих правозащитников – Сергеем Ковалевым. Среди предъявленных ему обвинений было хранение нескольких выпусков Хроники ЛКЦ и использование их содержания при составлении издававшейся в Москве самиздатом «Хроники текущих событий». Власти использовали это обстоятельство, чтобы перенести суд из Москвы в Вильнюс, подальше от западных корреспондентов. Думаю, это было просчетом. Суд в Вильнюсе над русским, обвиняемым в помощи литовским католикам, привлек внимание и вовсе не интересующихся «политикой» литовцев, произвел в Литве огромное впечатление и весьма расширил симпатии к московским правозащитникам. В Вильнюс приехали в надежде попасть на суд своего друга А.Д. Сахаров и его единомышленники. На суд их не пустили, и они стояли у здания суда. Туда же устремились литовцы, оповещенные о суде зарубежными радиостанциями, вещающими на Литву. Власти всячески препятствовали появлению у суда сочувствующих обвиняемому, но все-таки около 50 литовцев, в основном активные участники католического движения, провели эти дни вместе с приехавшими из Москвы. Они пригласили москвичей на ночлег в свои дома. Русские и литовцы своеобразно отметили вручение А.Д. Сахарову Нобелевской премии мира – и в этот день они вместе с лауреатом мерзли у здания суда. [36] Там завязались личные связи, очень укрепившие деловые контакты между обоими движениями и способствовавшие совместным выступлениям в дальнейшем (общие документы Московской и Литовской хельсинкских групп, Христианского и Католического комитетов защиты прав верующих, обмен приветствиями между «Хроникой текущих событий» и «Хроникой ЛКЦ» в годовщины этих изданий, постоянный обмен материалами – см. соответствующие разделы главы «Правозащитное движение»).

Католическое движение, вышедшее на поверхность в начале 70-х годов, ни в коем случае не является воспреемником освободительного движения 40-х – 50-х годов. Эти движения различаются и по форме и по сути. В 40-х – 50-х годах целью движения была независимость Литвы, и этой цели добивались с оружием в руках. Католическое движение добивается свободы вероисповедания, настаивая на соблюдении советской конституции и международных договоров Советского Союза о правах человека. Оно не посягает на государственное устройство Литвы и ведет борьбу только мирными, допускаемыми советскими законами средствами:

«Церковь не собирается готовить восстание или силою бороться против советского строя. Она не запрещает католикам служить в советской армии, принимать участие в общественной деятельности, трудиться в государственных учреждениях и на фабриках. Многие из католиков являются примерными и достойными доверия работниками» (из анонимного доклада «Проблемы религиозной жизни в Литве и в Советском Союзе», в Хронике ЛКЦ).[37]

Методы католического движения в Литве полностью совпадают с методами правозащитного движения. Литовское католическое движение тоже является по сути своей правозащитным, отличаясь от называемого так упором на право свободного исповедания религии, но не оставляя без внимания остальные гражданские права.

Католическое движение в Литве проходит те же этапы, что и правозащитное движение в СССР, и в той же последовательности. При этом временной разрыв между новой фазой правозащитного движения и вступлением в эту фазу литовского католического движения сокращается.

Пик петиционной кампании в правозащитном движении приходился на начало 1968 г., в Литве – на начало 1972 г. «Хроника текущих событий» возникла в апреле 1968 г., «Хроника ЛКЦ» – в марте 1972 г. Католический комитет защиты прав верующих возник менее чем через два года после Христианского комитета защиты прав верующих в СССР (декабрь 1976 г. и ноябрь 1978 г. соответственно). Литовский священник, которому молва приписывает участие в «Хронике ЛКЦ», член Католического комитета, сказал мне, что «Хроника ЛКЦ» возникла по примеру Московской «Хроники», и что совпадение названий не случайное, а принято сознательно, чтобы подчеркнуть преемственность. Думаю, что совпадение названий обеих правозащитных ассоциаций – Литовской группы содействия выполнению Хельсинкских соглашений и Католического комитета защиты прав верующих с соответствующими ассоциациями в Москве (Группа содействия выполнению Хельсинкских соглашений в СССР и Христианский комитет защиты прав верующих в СССР) имеет то же объяснение. Однако это не означает, разумеется, что литовское католическое движение порождено правозащитным или подражает ему. Одинаковость форм деятельности вытекает из схожести целей и стратегий независимо друг от друга возникших и самостоятельно развивающихся движений. Ввиду единства целей и стратегий естественно, что католическое движение в Литве, возникшее позднее правозащитного, заимствовало его опыт, в частности, его организационные формы. «Хроника ЛКЦ», а затем и Католический комитет не раз подчеркивали свою благодарность защитникам прав человека и особенно академику Сахарову и доктору Ковалеву за защиту свободы веры. Каждый выпуск «Хроники ЛКЦ» кончается призывом к читателям молиться за тех, кто

«…несет оковы неволи, чтобы ты мог свободно верить и жить».

Вместе с литовцами-католиками, находящимися в заключении, «Хроника» называет Сергея Ковалева. Католический комитет защиты прав верующих выступил в защиту русских правозащитников – не только Сахарова, но и Т. Великановой, и православного священника Г. Якунина, арестованных одновременно с литовским самиздатчиком А. Терляцкасом. [38]

Возможно, из-за влиятельности, массовости и других перечисленных выше сильных сторон католического правозащитного движения, в Литве менее развито правозащитное движение, так сказать, в «чистом виде». Его выразителем стала Литовская Хельсинкская группа. Она возникла в тесном взаимодействии с Московской Хельсинкской группой: ЛХГ была создана всего на полгода позже, объявлена в Москве на пресс-конференции МХГ (26 ноября 1976 г.) и первый документ Литовской Хельсинкской группы был совместным с Московской. [39]

Среди основателей ЛХГ был католический священник Каролис Гаруцкас и носители настроений либеральной интеллигенции – Томас Венцлова, Она Лукаускайте-Пошкене и физик Эйтан Финкельштейн, еврей-отказник. Центральной фигурой в ЛХГ стал Викторас Пяткус, давний и активный участник католического движения, одушевленный идеей освобождения Литвы, знаток литовской истории и культуры, собравший лучшую в Литве библиотеку литовских поэтов. К моменту основания Литовской Хельсинкской группы Пяткус дважды был политзаключенным и провел в лагерях в общей сложности 16 лет.

Литовская Хельсинкская группа начала свою деятельность с поддержки католического движения. Ее первый документ был посвящен ссылке литовских епископов Ю. Степонавичюса и В. Сладкявичюса, второй – Положению о религиозных объединениях, утвержденному Президиумом Верховного Совета Лит. ССР в июле 1976 г. Группа заявила о несоответствии этого Положения Заключительному Акту Хельсинкских соглашений. Но, кроме того, ЛХГ занялась проблемами, выходящими за пределы интересов и католического, и национального движений. В ее документах отразились: дискриминация немцев, живущих в Литве; нарушения права на эмиграцию – в том числе для нелитовцев; положение бывших политзаключенных не только в Литве, но и в Эстонии, и в Латвии. [40]

Зимой 1977 г. эмигрировал и был лишен гражданства Томас Венцлова. В августе 1977 г. был арестован Викторас Пяткус. Весной 1979 г. скончался от рака Каролис Гаруцкас (папа Иоанн-Павел II прислал ему предсмертное благословение). Гаруцкаса заместил в ЛХГ священник из городка Адушкитис Бронис Лауринавичюс. Кроме того, в ЛХГ вошли активисты католического движения Мечисловас Юрявичюс и Витаутас Вайчюнас, а также активисты национального движения Альгирдас Статкявичюс и Витаутас Скуодис.

Литовская Хельсинкская группа не заняла такого ведущего положения во вселитовской оппозиции, как Московская группа в правозащитном движении или Украинская на Украине. Однако чисто правозащитная позиция ЛХГ сделала именно ее точкой притяжения сил национального и гражданского сопротивления соседних с Литвой Прибалтийских республик – Эстонии и Латвии.

По ряду причин диссент в этих республиках слабее, чем в Литве. Общность судьбы (как известно, Прибалтийские страны были оккупированы одновременно по пакту Молотова – Риббентропа) создает почву для совместных усилий, но ярко выраженная католическая и национальная направленность диссента в Литве не способствовала подключению к нему соседей – нелитовцев и некатоликов.

Идея совместного сопротивления оккупации породила в 1962 г. подпольную организацию под названием «Балтийская федерация». Однако название указывало лишь на замысел. На самом деле в эту организацию входили только латыши.

Викторас Пяткус перед арестом начал работу по созданию Главного комитета национального движения Эстонии, Латвии и Литвы. Об этом комитете допрашивали на следствии по делу Пяткуса нескольких бывших политзаключенных. Среди них были литовцы, латыши и эстонцы. [41]

Осенью 1979 г. эта идея воплотилась в так называемом Обращении 45-ти, приуроченном к 40-й годовщине Пакта Молотова – Риббентропа.

Авторы обращения дезавуируют этот пакт и призывают советское правительство отказаться от приобретений, сделанных на его основе. Среди подписавших Обращение преобладают литовцы, но есть 4 эстонских и 4 латышских подписи. [42]

Литовская Хельсинкская группа посвятила Обращению 45-ти документ № 17, в котором обосновывается законность требований, выдвинутых в Обращении. Московские правозащитники тоже поддержали этот документ. [43]

Власти отреагировали на Обращение волной обысков и допросов. Были арестованы трое литовцев, подписавших Обращение, и двое эстонцев. [44]

Близко по духу к Обращению 45-ти открытое письмо по поводу вторжения советских войск в Афганистан, под которым стоят подписи 21 прибалта (трех эстонцев, одного латыша, остальные – литовцев). Авторы письма поддерживают резолюцию Генеральной ассамблеи ООН о немедленном выводе иностранных войск из Афганистана. Они напоминают, что Прибалтийские страны тоже, как и Афганистан, имели договоры о дружбе и взаимопомощи с Советским Союзом. В 1940 г. в эти страны, как сейчас в Афганистан, были введены советские войска, и тоже со ссылкой на эти договоры.

«Поэтому эстонский, латышский и литовский народы знают как цели, так и результаты этих действий», – говорится в письме.[45]

Литовская Хельсинкская группа, как и Украинская, была уничтожена арестами. К весне 1981 г. были арестованы Скуодис, Статкявичюс, Вайчюнас и Юрявичюс. 24 ноября 1981 г. погиб священник Лауринавичюс. Он был вызван из своей епархии в Вильнюс после резкой статьи о нем в республиканской газете «Тиеса» и сбит грузовиком при переходе улицы. [46]

Это – третий случай гибели священника в Литве за 1980-1981 гг. Священник Тельшяйской епархии Леонас Шапока был убит в своем доме в октябре 1980 г. За несколько дней до его гибели против него были нападки в той же «Тиесе». Священник Леонас Мажейка, один из подписавших призыв Католического комитета не выполнять Положения, стесняющего внутрицерковную жизнь, был убит 8 августа 1981 г., тоже в своем доме. Дом ограблен не был. Эти убийства произошли на фоне целого ряда нападений на священников, прежде чрезвычайно редких. 10 марта 1980 г. был ранен ножом настоятель церкви в Шилуве; 28 апреля избили настоятеля в Кармелаве, 12 сентября – канцлера Каунасской епархии; 12 октября была попытка ворваться ночью в дом священника Л. Завальнюка, на следующую ночь – в квартиру его матери; 18 октября были нанесены ножевые раны священнику в Гришкабудисе. Кроме того, в течение 1980-1981 гг. в нескольких местах были подожжены и ограблены церкви, осквернены католические святыни. [47]

Молва приписала эти бандитские акции кагебистам и уголовникам, действовавшим по их наущению.

Подозрения эти, возможно, небезосновательны. В Литве карательные органы не решаются действовать открыто против священников – с 1971 по 1983 гг. не было ни одного случая ареста священников, хотя активность церкви здесь намного больше, чем где бы то ни было в Советском Союзе. Не решаясь на аресты католических священников и видя, что ослабление репрессий развязывает их неприятную властям инициативу, КГБ мог прибегнуть к мафиозным методам, действуя так, чтобы не было прямых указаний на причастность его к расправам, но чтобы мысль о возможности такой расплаты за активность тревожила каждого священника.

Реакция на эти нападения была немедленной и очень резкой. Совет священников Тельшяйской епархии (12 человек), к которой принадлежал Шапока, послал жалобу генеральному прокурору СССР, а Католический комитет – прокурору Литвы. В обоих документах без обиняков указывалось на причастность властей к преступлениям против церкви и верующих. Католический комитет заявил, что

«… все эти преступления… связаны какой-то внутренней органической связью»,

что верующие квалифицируют их как

«… сознательную, умышленную акцию против роста авторитета и влияния католической церкви в Литве»

и что попустительство этим преступлениям

«… компрометирует советскую власть»,

которая поддерживает атеистов и борющихся против церкви.

«Просим Вас, прокурор, принять серьезные меры для обуздания советской мафии и привлечь к уголовной ответственности преступников», – потребовали члены Католического комитета.[48]

Из всех виновных в нападениях на священников были найдены лишь убийцы Шапоки – через год после убийства. Суд над ними состоялся через несколько дней после гибели Бронюса Лауринавичюса. Суд был открытым и выяснилось, что мотивом убийства Шапоки было ограбление. Однако личности убийц и их биографии наталкивают на мысль, что решение ограбить именно священника стимулировались надеждой на безнаказанность такого убийства. Эти надежды не были безосновательными. В течение года убийцы оставались невыявленными, хотя сделать это было нетрудно: они были жителями того же маленького городка, где жил Шапока; один из убийц часто бывал в его доме, а двое других находились на примете у милиции из-за своего уголовного прошлого. Никто из убийц не обладал опытом в такого рода преступлениях, и при добросовестном расследовании следы привели бы к ним немедленно. Возможно, первоначальным намерением властей было оставить их безнаказанными, чтобы поощрить другие такие же преступления, но намерения изменились через год – возможно, под давлением общественного мнения.

В статье по поводу суда над убийцами Шапоки, появившейся в вильнюсской газете «Советская Литва» (16 декабря 1981 г.), подчеркиваются корыстные мотивы преступления и указывается, что происшествие было использовано для обвинения властей в попустительстве расправам над священниками. При этом газета цитирует заявление священников Тельшяйской епархии.

(«Есть основания полагать, что и в этот раз работники Министерства внутренних дел не хотели выяснить убийц-садистов или не нашли вуголовном кодексе для них наказания. Тем более, что следователи спрашивают не о преступлении, а о пороках священника»),

но ссылается не на само заявление, а на радио Ватикан, прочитавшее его.

Если убийство священника Лауринавичюса совершено по замыслу КГБ, как утверждает «Хроника Литовской католической церкви» (№ 50), то время преступления рассчитано так, чтобы приглушить судом над убийцами Шапоки обвинения в адрес властей по поводу безнаказанности убийств священников. Многие укрепились в убеждении о причастности КГБ к убийству Лауринавичюса, когда вскоре после этого (20 декабря) 28-летний священник вильнюсского храма св. Николая Ричардас Черняускас объявил в храме после воскресной проповеди об угрозе сотрудника КГБ, что он, Черняускас, может «неожиданно умереть». Священник Черняускас известен протестами против преследования религии в Литве. [49]

Первый арест священника в Литве после 12-летнего перерыва произошел в январе 1983 г. – был арестован член Католического комитета Альфонсас Сваринскас. Приговор ему был очень суровым: 7 лет лагеря строгого режима и 3 года ссылки. В день суда над Сваринскасом был арестован другой член Католического комитета, священник Сигитас Тамкявичюс. Эти аресты вписываются в контекст повсеместного резкого ужесточения преследований инакомыслящих, начавшегося одновременно с советским вторжением в Афганистан и окончанием «разрядки» – с конца 1979 г. К моменту ареста литовских священников все открытые правозащитные ассоциации в других республиках были задушены арестами, и Католический комитет оказался единственной такой ассоциацией, до которой не дотянулись руки КГБ. На место арестованных членов Католического комитета в него вошел священник Казимерас Жилис, и Католический комитет продолжил правозащитную деятельность.

Не смея арестовывать священников, власти пытаются сдержать развитие католического движения в Литве арестами по обвинениям в организации религиозных шествий не их естественных организаторов – священников, а активных мирян. В 1980 г. за организацию самого массового в Литве ежегодного шествия в Шилуву была осуждена на 3 года лагеря Ядвига Станелите, стоявшая с флажком регулировщика на перекрестке дорог, по которым шли потоки верующих. Машину, увозившую Ядвигу с суда, забросали цветами. [50]

В 1981 г. по такому же обвинению и на такой же срок были осуждены члены Литовской Хельсинкской группы Мечисловас Юрявичюс и Витаутас Вайчунас. Оба они, признавая участие в шествии, отрицали свою организационную роль в нем. Юрявичюс, рабочий-маляр и глубоко верующий человек, на суде сказал, что его судит меньшинство, боящееся большинства, так как даже по официальной статистике в Литве 70% верующих, и что для него большая честь сидеть на той же скамье подсудимых, на которой сидели защитники церкви Станелите, Садунайте, Ковалев и Скуодис. [51]

Кроме этих судов, в 1980-1981 гг. состоялись несколько судов над деятелями литовского самиздата, а именно над авторами и составителями «левых» журналов «Перспективы» и «Alma Mater» и националистического «Витязя», а также – над участниками размножения «Хроники ЛКЦ». [52]

Всего в 1980-1981 гг. по политическим мотивам в Литве было осуждено 20 человек, что в пропорциональном отношении к численности участников движения несравненно меньше, чем, скажем, на Украине, и приговоры в Литве гораздо мягче. Максимальные приговоры за «антисоветскую пропаганду» получили двое в 1978 г. (В. Пяткус и Б. Гаяускас) и в 1981 г. – В. Скуодис. Остальные, судимые по той же статье, были осуждены на лагерные сроки от полутора до 4 лет. И еще одно отличие от Украины: в Литве не прибегают к фабрикации уголовных обвинений.

Возможно, сравнительная мягкость политических преследований в Литве диктуется ее близостью к Польше, вынуждающей власти к осторожности. Польские события отражаются в Литве двояко: важная роль католической церкви в польском сопротивлении вдохновляет и активизирует литовскую католическую церковь и ее приверженцев. Одновременно стал гораздо более резким самиздат литовских националистов и подчас в нем звучат антипольские ноты – на той почве, что в прошлом Польша не раз пыталась подчинить Литву. Национальные страсти обострились настолько, что стали чувствоваться и в деятельности католиков, прежде сдержанных в их выражении.

В заключение следует сказать, что в этом очерке раздельно описаны три направления литовского диссента – национальное, католическое и правозащитное. Однако в реальных жизненных условиях их не всегда удается разделить. Они тесно сплетены между собой и идеологически, и личностно – не только в том смысле, что участники разных направлений тесно связаны и часто действуют сообща, но и в том смысле, что в литовском диссенте нередки люди, которых с полным основанием можно отнести к двум, а то и ко всем трем направлениям (В. Пяткус, В. Скуодис и др.).

 

Примечания

1. «Вестник статистики» № 11, 1980, Москва, изд-во «Статистика», с.с. 71.

2. «Вестник свободы» («Laisves Sauklys»), #№ 1-3, 1976. Цит. по «Хроника текущих событий» (ХТС), Нью-Йорк, издательство «Хроника», вып. 45, с. 106.

3. The Violations of Human Rights in Soviet occuped Lithuania, a Report for 1977, The Lithuanian American Community, 1978, c. 57.

4. Ibid., p. 55.

5. «Хроника текущих событий» (ХТС), вып. 1-15 и вып. 16-27. Амстердам, Фонд им. Герцена, 1979. Вып. 22, с. 11.

6. The Violations…, for 1977, p. 57.

7. В. Буковский. «И возвращается ветер…», Нью-Йорк, «Хроника», 1978, с. 357.

8. ХТС-47, с. 52.

9. В. Буковский. «И возвращается…», с. 357.

10. ХТС-27, с.с. 491-492.

11. «Континент», (Париж), № 14, 1977, с.с. 229-250.

12. Eitan Finkelstein. Old Hopes and New Currents in Present-Day Lithuania. (The Violations…, for 1977), p.p. 58-66.

13. ХТС-32, с.с. 35-37.

14. ХТС-26, с.с. 448-450; ХТС-27, с.с. 481-483.

15. ХТС-30, с.с. 90-91; ХТС-41, с.с. 73-74; ХТС-57, с. 64.

16. «Колокол» («Варпас») № 1, 1975; ХТС-26, с. 450.

17. Хроника литовской католической церкви (на литовском языке), вып. 23 (июнь 1976).

18. ХТС-47, с.с. 48-49; ХТС-48, с.с. 112-113.

19. Remeikis, Thomas. Dissident Activity in Lithuania During 1977. (The Violations…, for 1977), p. 24.

20. Ibid.

21. ХТС-51, с. 210.

22. Хроника Литовской католической церкви, Нью-Йорк, изд-во «Хроника», 1979, вып. 19, с.с. 139-140; вып. 28, с. 177.

23. Архив самиздата, Радио «Свобода», № 655 (т. XVII).

24. ХТС-22, с.с. 255-256; ХТС-23, с. 328-331, 358.

25. ХТС-23, с.с. 358-359; Архив самиздата, № 1091 (т. XVII).

26. ХТС-55, с. 36; Архив самиздата, № 4367 (вып. 27/81), 17 июля 1981 г.; № 1091 (т. XVII).

27. Архив самиздата № 632 (т. XVII).

28. ХТС-53, с. 131.

29. ХТС-37, с.с. 42-44.

30. ХТС-60, с. 71.

31. ХТС-53, с. 131.

32. Хроника литовской католической церкви, вып. 28, с. 169.

33. Хроника литовской католической церкви, вып. 9, с. 17.

34. Там же, вып. 28, с. 177.

35. ХТС-46, с.41.

36. ХТС-38, с.с. 14-24.

37. Хроника Литовской католической церкви, вып. 28, с.с. 180-181.

38. См., например, Хроника Литовской католической церкви, вып. 19, с. 146; вып. 28, с. 176; ХТС-56, с. 86.

39. Сборник документов Общественной группы содействия выполнению Хельсинкских соглашений. Нью-Йорк, изд-во «Хроника», 1977, вып. 3, с.с. 111-114.

40. Там же, вып. 4, с.с. 63-68; вып. 5, с.с. 69-78.

41. ХТС-47, с.с. 43-48.

42. ХТС-54, с.с. 135-136. Полный текст Обращения см. Архив самиздата, Радио «Свобода», № 3755, вып. 39/79 (5 ноября 1979 г.).

43. ХТС-54, с.с. 135-136.

44. ХТС-56, с. 79.

45. Архив самиздата, № 3875, вып. 6/80, 17 января 1980 г.

46. ХТС-63, с.с. 102-103.

47. Документ № 38 Католического комитета защиты прав верующих. Архив самиздата, Радио «Свобода», № 4202, вып. 5/80.

48. Там же, с. 3; ХТС-61, с. 48.

49. «Вести из СССР. Права человека», под ред. К. Любарского, Мюнхен – Брюссель, 31 авг. 1981 г. (16-29) и 30 сент. 1981 г. (18-8), а также 28 февр. 1982 г. (4-22).

50. ХТС-60, с. 68.

51. ХТС-62, с.с. 79-80.

52. ХТС-60, с.с. 64-68.

 

 

ЭСТОНСКОЕ НАЦИОНАЛЬНО-ДЕМОКРАТИЧЕСКОЕ ДВИЖЕНИЕ

Эстония была оккупирована советскими войсками одновременно с Литвой и Латвией – летом 1940 г. И так же, как в обеих других прибалтийских странах, в Эстонии сразу же после оккупации начались преследования реальных и потенциальных противников новой власти. В начале 1941 г. прошла волна арестов и депортаций, захватившая 10 тысяч эстонцев, а в 1944 г. возвращение в Эстонию советской армии вызвало массовую эмиграцию эстонцев. Размеры этой эмиграции неизвестны, но, согласно эстонскому самиздатскому документу 1982 г., [1] родину покинули «десятки тысяч» эстонцев. В 1944-1953 гг. аресты происходили постоянно, достигнув наибольшего размаха в 1949 г., когда были арестованы или депортированы 40 тыс. эстонцев. В итоге этих испытаний к 1956 г. из 995 тысяч эстонцев, проживавших на родине в 1939 г. (конец периода независимости Эстонии), каждый пятый или погиб или покинул родину. В 1982 г. в Эстонии проживали 948 тыс. эстонцев, т.е. на 4,7% меньше, чем до войны. [2]

В Эстонии так же, как и в большинстве советских нерусских республиках, осуществляется планомерное «разбавление» коренного населения пришлым. В результате такой политики эстонцы, составляющие в независимой Эстонии 88,2% населения, в 1979 г. составляли лишь 64,7% населения советской Эстонии. С 1959 г. по 1979-й численность эстонского населения республики увеличилась на 50 тыс., а численность славянского населения (русские, украинцы, белорусы) – на 201 тыс. человек (с 267 тыс. в 1959 г. до 468 тыс. в 1979 г.), причем пришлое население быстрее всего растет в «ключевых пунктах» – в столице Эстонии Таллинне, в больших городах, новых промышленных центрах, в морских портах. На территории Эстонии расположены большие военные контингенты, тоже неэстонские. Военные вместе с семьями составляют заметную и все увеличивающуюся часть пришлого населения.

Самиздатский документ, составленный 15 эстонскими интеллигентами в 1982 г., описывает развитие взаимоотношений между центральной властью и эстонцами в послесталинские времена:

«В эпоху реформ Хрущева (вторая половина 50-х – начало 60-х годов) у эстонцев возникли некоторые надежды на будущее своего народа и национальной культуры. Эти надежды питались реабилитацией жертв сталинизма, программой благосостояния, принятой КПСС в 1961 г., обещаниями большей автономии национальным республикам, ориентаций на более культурную и современную экономику (вместе с расширением производства товаров широкого потребления), некоторым пробуждением эстонской национальной культуры после сталинского пресса. Многие надеялись направить развитие в сторону»социализма с человеческим лицом”, заменить клику русских бюрократов и обрусевших, родившихся в Советском Союзе эстонцев национальными руководящими кадрами, которые руководили бы экономикой разумнее, с учетом местных интересов.

Было обещано ограничить развитие тяжелой промышленности, увеличивать выпуск продукции лишь за счет повышения производительности труда, не строить в Таллинне новых крупных предприятий. Все это должно было ограничить поток русских эмигрантов в Эстонию. Взрывообразное расширение Таллинна должно было быть приостановлено. И, в завершение всего, появилась надежда, что вместе с успешным решением проблемы разоружения уменьшится степень милитаризации Эстонии, будет выведена часть русских гарнизонов и увеличится возможность более тесного общения с западными странами. Поэтому будущее не казалось слишком мрачным. Иногда казалось, что для существования и развития народа начинает образовываться некоторое жизненное пространство”. [4]

Первый секретарь ЦК компартии Эстонии Иван Кэбин добился для Эстонии негласного особого положения «опытного участка» национальной политики центрального правительства с «режимом наибольшего благоприятствования». Так, выпускаемая в Эстонии продукция сначала шла на удовлетворение нужд самой Эстонии и лишь излишки вывозились. Специалисты, получившие образование в Эстонии, оставались работать здесь же. Сохранению национальных кадров способствовало преподавание на эстонском языке не только в школах, но и в вузах, что резко сокращало приток студентов из других частей СССР. [5]

Видимо, именно в связи с этим особым положением Эстонии до середины 60-х годов здесь не прослеживается ни подпольного, ни открытого общественных движений, противостоящих властям – энергия эстонцев с развитым национальным сознанием и демократическими устремлениями была направлена на использование предоставленных им властями возможностей национального развития. Эти возможности имелись не только в экономике, но и в области культуры. Как мне объяснил в 1961 г. мой друг эстонец (директор НИИ, член партии), «московские начальники не знают эстонского языка». Это давало некоторую свободу в системе образования и облегчало «протаскивание» в книги и журналы тем и концепций, немыслимых в русскоязычной печатной продукции. Так, в эстонской энциклопедии, вышедшей в 60-х годах, были статьи о Троцком, Бухарине и т.д. с вполне приличным текстом, что в аналогичных русских изданиях было невозможно. Эстонские интеллигенты ценили возможность пусть урезанного общения, но с широкой читательской средой, и не хотели рисковать этой возможностью ради участия в самиздате, где можно быть полностью откровенным, но путь к читателю куда более сложен и читательская аудитория неизмеримо уже, чем у официальных изданий, не говоря уж об опасности ареста. Возможно, этим объясняется, что до середины 70-х годов самиздат в Эстонии был очень беден – циркулировали лишь отдельные статьи и обращения, как правило, анонимные или под псевдонимами, что снижало их политическое и нравственное влияние.

С переменой власти в Кремле в октябре 1964 г. политика в отношении Эстонии изменилась:

«Уже в конце 60-х годов произошел резкий поворот назад, в сторону строгого и жесткого централизма, основанного на принципе: интересы империи превыше всего. Начали ограничивать и без того незначительную автономию национальных окраин, все важнейшие экономические отрасли национальных республик подчинили всесоюзным министерствам. Поскольку со стимулированием роста производительности труда ничего не вышло, то упор был снова сделан на экстенсивное развитие производства, т.е. на строительство новых крупных предприятий и на импорт неэстонской рабочей силы… Изменение обстановки политически символизировало устранение многолетнего первого секретаря ЦК КПЭ Ивана Кэбина в 1978 г. Стремление коммунистов Эстонии выдвинуть на пост главы КПЭ эстонца потерпело полную неудачу, когда при прямом вмешательстве Москвы новым главой партии был назначен родившийся в Сибири, плохо владеющий эстонским языком русофил Карл Вайно, который не имел поддержки даже в правящих кругах Эстонии. Приход к власти Вайно был фактической пощечиной местным эстонским коммунистам, которые давно стремились выдвинуть на руководящие посты в партии своих людей. Он продемонстрировал также глубокое недоверие Москвы к лояльности номенклатуры национальных окраин». [6]

Изменения во взаимоотношениях с Москвой изменили общественный климат в Эстонии. Самиздатский документ констатирует:

«…Первая половина 70-х годов парализовала надежды эстонского народа на будущее,… во второй половине десятилетия в национальных кругах стали господствовать настроения подавленности, бесперспектив-ности и страха». [7]

Во второй половине 70-х годов резко ухудшилось и экономическое положение в Прибалтийских республиках, где уровень жизни был выше, чем в основной части СССР. Общее ухудшение продовольственного снабжения побудило «московских начальников» вывозить из Прибалтики все большую часть производимой здесь сельскохозяйственной продукции. Одновременно ужесточилась и языковая политика: внедрение русского языка в систему образования и во все новые сферы жизни было усилено во всех нерусских республиках, в том числе и в Эстонии. Все это обострило сознание того факта, что Эстония является оккупированной страной и усилило неприязнь к оккупантам. Эти чувства отражает письмо эстонских интеллигентов в финскую газету:

«Иностранным туристам бросается… в глаза перенасыщенность Таллинна военнослужащими и милиционерами, что поневоле создает впечатление оккупированного города. В центре города очень редки случаи, когда в поле зрения нет лиц, носящих мундир. Настроение эстонцев от этой»интернационализации” своего родного города поистине удручающее. Если в центре города можно общаться и вести дела на родном языке, то в новых жилых районах города… это чаще всего невозможно. Тысячи эстонцев изо дня в день получают множество психотравм, когда в магазине или в учреждении бытового обслуживания встречаются с тем, что русский персонал не понимает эстонского языка или не хочет его понимать, насильно навязывая русскоязычное общение. В таких случаях эстонцы все снова и снова испуганно спрашивают себя: где же все-таки я нахожусь? разве это мой родной город? разве это моя родина». [8]

Именно в 70-е годы, когда нажим центральной власти усилился, стали известны попытки противостояния этой безотрадной ситуации.

В 1970 г. в Эстонии было три политических процесса: суд над Вилли Саарте, суд над четырьмя эстонцами (Лапп, Высу, Паулюс и Кыйв) за попытку создания эстонской национальной партии, а также суд над офицерами Балтийского флота (Г. Гаврилов, Г. Парамонов, Косырев) – за участие в подпольном «Союзе борьбы за политические права». [9] В 1975 г. состоялся суд над пятью участниками подпольной организации «Эстонское демократическое движение». Члены «Союза за демократические права» – все русские, из пяти судимых членов ЭДД двое, и притом ведущие фигуры – неэстонцы (Сергей Солдатов – русский, Артем Юскевич – украинец). Вероятно, хотя организация называлась «Эстонское демократическое движение», упор был не на национальную идею, а на демократическую.

ЭДД принадлежит честь первой попытки создания самиздатской периодики в Эстонии. Наряду с журналами на русском языке («Демократ» и «Луч свободы») члены ЭДД издали несколько выпусков журналов на эстонском языке – «Ээсти демократ» и «Ээсти рахвусликхяэль», т.е. «Эстонский демократ» и «Голос эстонского народа». [10] С разгромом ЭДД эти журналы прекратили существование, и только со второй половины 70-х годов эстонский самиздат стал расти, притом быстрыми темпами. В 1978 г. уже потребовался и был издан (в самиздате же) библиографический указатель «Наиболее важные произведения самиздата». В том же 1978 г. появились периодические издания на эстонском языке: сборник с текущей информацией о событиях, замалчиваемых или искажаемых официальными источниками, под длинным названием «Дополнительные материалы о свободном распространении в Эстонии идей и информации» и «Субботняя газета», выходящая в университетском городе Тарту дважды в месяц. [11] Мне не известно, чтобы где-нибудь в СССР, кроме Тарту, выходило самиздатское издание с такой частотой.

На широкое распространение эстонского самиздата в конце 70-х годов указывает обильное его изъятие во время обысков – не только в городах, но и в рыбацких поселках и на фермах (возможно, на фермах он главным образом и изготовляется, там труднее обнаружить эту деятельность). Власти борются с распространением самиздата привычным методом – арестами. Такие аресты начались с 1980 г. По обвинению в распространении самиздата были арестованы архитектор Виктор Нийтсоо, рабочий Тийт Мадисон и инженер Вильо Калеп. [12] В 1983 г. последовало еще четыре ареста за самиздатскую деятельность (в Таллинне – автор самиздата доктор физико-математических наук Иоханнес Хинт и распространитель самиздата трубочист Хейки Ахонен; в Тарту – женщина-архитектор Лагле Парек и исключенный из университета Арво Пести, работавший пожарником). Эти аресты сопровождались многочисленными обысками в Таллинне, Тарту и других местах Эстонии, и всюду находили – самиздат. [13]

Эстонское движение по его устремлениям можно определить как национально-демократическое. Для этого движения характерен молодежный состав участников. Пожалуй, это единственное из диссидентских движений в СССР, где основную массу участников составляют не только студенты, но и школьники-старшеклассники. Одна из распространившихся форм выражения национальных чувств эстонской молодежи – водружение национального флага, в особенности в День Независимости Эстонии (24 февраля). За это в 1980 г. были арестованы и осуждены по обвинению в «хулиганстве» пятеро юношей-эстонцев. С этого времени водружение национального флага в День Независимости происходит ежегодно. В 1981-1983 гг. 22 человека были осуждены за это, а также за срывание советских флагов и даже сжигание их. [14] Однако наиболее массовой формой участия эстонской молодежи в национально-демократическом движении стали демонстрации.

Впервые такая демонстрация состоялась 22 сентября 1978 г. в Тарту. Приблизительно 150 школьников собрались перед зданием горкома партии и комсомола. Выкрикивая лозунги «Вон славян!», «Да здравствует Эстонская республика!» и «Больше образования – меньше политики!», они разбили вывески на здании и были разогнаны милицией. С зачинщиками велись «беседы» в отделениях милиции, но никто не был арестован. [15]

В 1979 г. в том же Тарту 24 декабря (в канун Рождества) толпа молодежи отправилась на кладбище поставить свечи на могилы соотечественников, погибших во время войны 1918-1920 гг. С кладбища пошли на городскую площадь. Там произносились речи о свободе и национальной независимости. Милиция задержала несколько человек, но вскоре они были отпущены. 31 декабря, под Новый год, митинг на кладбище повторился. В составе этих демонстраций были не только школьники, но и студенты. [16]

В 1980 г. произошли демонстрации в столице Эстонии Таллинне. Первая демонстрация состоялась 22 сентября из-за отмены выступления молодежного поп-оркестра «Пропеллер», назначенного на стадионе после футбольного матча. Концерт был отменен, потому что устроители обнаружили «националистические мотивы» в текстах песен, подготовленных к исполнению. В демонстрации участвовало не менее 1000 человек, произошли стычки с милицией, разгонявшей демонстрантов. Несколько старшеклассников исключили из школ за участие в этой демонстрации. Исключения вызвали демонстрации протеста. 1 и 3 октября состоялись демонстрации в нескольких местах Таллинна – у горсовета, на Балтийском вокзале, у памятника эстонскому писателю А. Тамсааре, на холме Харью. В общей сложности в них участвовало около 5 тыс. человек. Демонстранты размахивали флажками независимой Эстонии, выкрикивали лозунги: «Свободу Эстонии!», «Русские – вон из Эстонии!», «Правда и справедливость!» и т.п. Они требовали также улучшения условий школьных занятий. Демонстрации были разогнаны милицией, при этом милиционеры избивали демонстрантов. Задержали около 150 человек, но после выяснения личности отпустили. Под арестом остались человек 10. Известны имена лишь двух осужденных за участие в этих демонстрациях – учащийся техникума Алан Сепп и Сердюк. Их осудили по обвинению в «хулиганстве».

Местные газеты на русском и эстонском языках («Советская Эстония» и «Рахваал») и таллиннское радио сообщили о «беспорядках» и о возбуждении уголовных дел против нескольких демонстрантов. Официальные источники определяли их численность в 1000 человек.

После этих демонстраций тоже последовали исключениях из школ. Тогда 7 и 8 октября состоялись демонстрации против этих исключений, но гораздо менее многочисленные, в несколько сот человек. В демонстрациях участвовали и русские школьники. [17] Но были и выступления русских подростков против своих сверстников-эстонцев. После демонстрации 5 октября русские школьники писали на стенах: «Фашисты, вон из Эстонии!». Самиздатский документ пятнадцати эстонских интеллигентов сообщает:

«…Во время…демонстрации эстонской молодежи в 1980 г. между старшим и младшим поколениями русских возникла солидарность, даже сотрудничество и взаимная порука. Днем 13-16-летних школьников избивали ударные отряды, укомплектованные русскими милиционерами, а вечером эту же»деятельность” в «общественном порядке» продолжали русские подростки, солидно вооруженные холодным оружием. Были случаи, когда высшие партийные функционеры оправдывали такого рода «деятельность» русских подростков. Так, например, выступая в одном таллиннском учреждении в то время, известная партийная деятельница Зоя Шишкина заявила следующее: «В наших русских школах подростки изготовляют сейчас кастеты и ножи. И это естественно – мы должны себя защищать!». [18]

Интересно отметить, что в те дни, когда происходила демонстрация в Таллинне, в Тарту состоялась забастовка рабочих завода сельскохозяйственного машиностроения «Кацеремондитехас» (1 и 2 октября). В забастовке участвовало около 1000 человек. Они требовали отмены повышенного незадолго перед тем плана выпуска продукции, выплаты задержанных премиальных и улучшения снабжения города продуктами и товарами. Прибыла комиссия из Москвы, и требования бастовавших были частично удовлетворены: прежний план восстановили, премии выплатили. [19] Не думаю, чтобы событие это имело прямую связь с демонстрацией в Таллинне, но оно отражает общее возбужденное состояние в маленькой республике.

Непосредственным откликом на таллиннскую демонстрацию были молодежные демонстрации в Тарту, Пярну и других эстонских городах10 октября. В Тарту, кроме национальных лозунгов, выдвигалось требование отставки первого русского министра образования в Эстонии Эльзы Гречкиной. Она была назначена на этот пост в июле 1980 г.

11 октября выступил по радио министр внутренних дел Эстонии Марко Тибар, предостерегавший от продолжения демонстраций. По школам были проведены родительские собрания. Родителям грозили увольнением с работы за участие детей в демонстрациях. Во второй половине октября Эстонию посетил председатель КГБ Андропов. Около 100 школьников были исключены из школ. Число арестованных за участие в демонстрациях возросло до 20. [20]

17 сентября 1982 г. состоялась студенческая демонстрация в Тарту, в которой участвовало около 5 тысяч человек. Это было во время торжеств по случаю 350-летия Тартуского университета. Демонстранты требовали установить около здания университета бюст шведского короля Густава-Адольфа II – основателя университета. Этот бюст был убран после установления в Эстонии советской власти. Демонстранты пели патриотические эстонские песни, выкрикивали лозунги против русификации. 19 сентября перед зданием для иностранных гостей, прибывших на университетский юбилей, советский красный флаг был заменен на национальный эстонский, и оставался там, пока милиция не заметила этого. [21]

В молодежном движении Эстонии наряду с демократической обнаружилась и экстремистская тенденция. В конце 70-х годов в Таллинне возникла вооруженная группа сопротивления оккупации. Ее возглавил Имре Аракас (1945 г.р.). Чтобы вооружиться, группа Аракаса предприняла ограбление склада добровольного спортивного общества «Динамо». В начале 1979 г. Аракас был арестован по обвинению в бандитизме. Во время суда над ним его вооруженные сторонники ворвались в зал и освободили своего вожака. В середине 1979 г. Аракас обстрелял машину первого секретаря ЦК КПЭ А. Вайно, однако тот остался невредим. В конце 1979 г. Аракас был арестован и приговорен к 12 годам заключения. [22]

Группа Аракаса – единственный случай вооруженной подпольной организации в Прибалтике с 70-х годов. За этим исключением движение имеет мирный характер.

В пробудившееся национально-демократическое движение вовлечена не только «зеленая молодежь», но и зрелые люди.

До начала 80-х годов таких людей была малая горсточка. Публично выступали лишь трое: Март Никлус, Энн Тарто и Эрик Удам. Все трое уже отбыли сроки по политическим обвинениям. В заключении они познакомились с литовскими диссидентами и обрели среди них личных друзей. Все трое время от времени ставили подписи под обращениями литовцев по поводам, касающимся всей Прибалтики. Но кроме этих трех, никто в Эстонии литовских акций не поддерживал. Ни национальный, ни католический потоки литовского диссента не привлекали их соседей – нелитовцев и некатоликов. Никлус, Тарто и Удам, вызывая восхищение своих соотечественников, оставались аутсайдерами.

23 августа 1979 г. исполнилось 40 лет со дня заключения пакта Молотова Риббентропа, по которому советские войска были введены в Прибалтийские страны. В день 40-летия пакта было опубликовано обращение граждан Балтийских республик, требовавших опубликования полного текста этого документа с секретными приложениями, где речь шла о судьбе Прибалтики. Подписавшие обращение требовали от советского правительства и правительств ФРГ и ГДР объявления этого пакта недействительным, а от правительств стран Атлантической хартии – осуждения сговора Сталина и Гитлера и его последствий. Под обращением стоит 48 подписей, как всегда – больше всего литовцев. Из эстонцев его подписали все те же трое – М. Никлус, Э. Удам и Э. Тарто. [23]

Сдвиг в настроениях «лояльных» эстонцев можно датировать очень точно – началом 1980 г. В январе под протестом против советского вторжения в Афганистан вместе с М. Никлусом поставил свою подпись Юри Кукк, принадлежавший к научному истэблишменту Эстонии. Кукк сам передал это письмо иностранным корреспондентам в Москве. [24]

Ю. Кукк – кандидат химических наук, сотрудник Тартуского университета, с 1966 г. был членом партии и даже членом партбюро. В 1979 г. подал заявление о выходе из партии, в августе 1979 г. был уволен из университета, стал добиваться эмиграции. Вскоре после подписания письма об Афганистане Кукк был арестован (13 марта 1980 г.). Под письмом протеста против его ареста в Президиум Верховного Совета ЭССР стоит 36 подписей – и эстонцев, и литовцев, и русских. В октябре 1980 г. письмо с протестом против жестокостей милиции при разгоне демонстраций школьников подписали 40 эстонских интеллигентов, среди них были весьма престижные. [25] В октябре 1981 г. со второго курса Тартуского университета был исключен студент-историк Рюнно Виссак – за проявление националистических настроений. 75 студентов подписали письмо в защиту Виссака, направленное в министерство высшего образования. [26]

Еще одно проявление гражданского сопротивления эстонцев совместно с литовцами и латышами, в октябре 1981 г., где из 38 подписавшихся прибалтов 16 были эстонцами, – требование превратить в безъядерную зону не только Скандинавские страны (чего добивалось советское правительство), но и прибалтийские республики. [27]

Имеются и другие свидетельства, что «благополучные» эстонцы стали решительнее поддерживать своих соотечественников-диссидентов. Так, замысел властей относительно Кукка был – объявить его душевнобольным, чтобы он не воспринимался как носитель настроений эстонской интеллигенции и чтобы избежать рискованного судебного процесса. Однако трижды экспертные комиссии, проведенные в Эстонии, признали Кукка нормальным. После этого не решились поставить другой диагноз и психиатры в Московском институте им. Сербского. Очень мягкий, по советским стандартам, приговор Кукку – 2 года лагеря общего режима – показал стремление властей не ссориться с эстонским истэблишментом. [28]

Однако очень скоро после суда Кукк погиб в лагере. Причиной смерти было насильственное кормление во время объявленной Кукком голодовки. Кормление было проведено с нарушением элементарных правил, которых не могли не знать сотрудники лагеря, их нарушившие. [29] Возможно, они действовали по неофициальной «рекомендации сверху»: на фоне тогдашних событий в Польше и продолжающейся напряженности в самой Эстонии кто-то мог решить, что полезно припугнуть потенциальных последователей Кукка.

Летом 1981 г. в Таллинне и других городах Эстонии появились листовки, подписанные «Демократическим национальным фронтом Советского Союза». Эта организация, не объявившая имен своих членов, призывала провести 1 декабря 1981 г. с 10 до 10-30 час. утра молчаливую демонстрацию в поддержку следующих требований:

– вывод советских войск из Афганистана;

– невмешательство в дела Польши;

– прекращение вывоза продовольствия из СССР;

– прекращение тайных видов снабжения партийных верхов;

– освобождение политзаключенных;

– сокращение срока военной службы на полгода;

– соблюдение Всеобщей декларации прав человека и Хельсинкских соглашений.

Демонстрантам предлагалось прекратить в указанное время всякую деятельность и передвижения – на работе, дома, на улице. Авторы листовки предостерегали: «Никаких нарушений общественного порядка!», «Никаких проявлений национализма!» и предлагали на время демонстрации проигрывать на магнитофонах революционные песни, например «Интернационал». В дальнейшем предлагалось повторять демонстрации каждый первый рабочий день месяца в то же время.

Листовка задолго до 1 декабря попала на Запад и вызвала большой интерес. К 1 декабря в Таллинн пытались попасть многие корреспонденты западных газет. Удалось это лишь корреспонденту шведской газеты «Дагнес». Он сообщил («Dagnes Nyeter», 3 января 1982 г.), что в городе явно ощущалась повышенная бдительность милиции и «наблюдателей в штатском». В магазинах с утра продавали дефицитные товары, чтобы люди бросились в очереди. Во дворе фабрики корреспондент видел молчаливо стоявших рабочих, но трудно было понять, это демонстрация или обычный для советского предприятия простой. Как безусловное участие в демонстрации он отметил лишь один случай: строительные рабочие прервали работу как раз на назначенные полчаса и не отвечали на вопросы. По истечении получаса на вопрос, почему они бездействовали эти полчаса, ответ был:

– Мы – эстонцы.

Позднее стало известно, что работу прекратили на это время на многих фабриках и во многих учреждениях, главным образом мелких: именно на эти полчаса люди ушли с рабочих мест «на перекур». По подозрению в демонстрации были задержаны около 150 человек, но вскоре отпущены. Однако четверо остались под арестом, среди них – Сиим Саде (рабочий) и Эндель Розе – врач, уволенный из поликлиники в ноябре 1981 г. за распространение листовок «Демократического национального фронта». Розе был приговорен к 1 году лагеря. [30]

В 80-е годы к прежним формам «бытового» национализма (отказ отвечать по-русски, объявления на дверях ресторанов и кафе на русском языке «нет свободных мест» и т.п.) добавилась и такая как выстрелы из охотничьего ружья по портрету Брежнева. В июне 1982 г. за это были осуждены на лагерные сроки три «номенклатурных» эстонца – руководящие работники мясокомбината в городе Выха. [31]

Отмечу, что церковь в Эстонии не откликнулась сколько-нибудь заметно на оживление национально-демократического движения. Большинство эстонцев принадлежит к лютеранской церкви (250 тысяч прихожан). Эта церковь испытывала суровые гонения после войны как «немецкая». Сейчас она входит во Всемирный совет церквей и поддерживает тесные связи со своими единоверцами в Финляндии. Лютеранская церковь, в отличие от баптистской, пятидесятнической (см. главы «Евангельские христиане-баптисты» и «Пятидесятники») и некоторых других протестантских церквей, не имеет незарегистрированных общин, независимое поведение которых сдерживало бы нажим властей. Поэтому лютеранская церковь находится в очень униженном положении, руководство ее беспомощно перед государственным диктатом, и лютеранские священники, так же, как и православные, вынуждены безропотно покоряться уполномоченным Совета по делам религий и культов.

Единственный известный случай открытого выступления лютеранского священника против вмешательства государства в дела церкви – проповеди Вэлло Саллума и его статья «Церковь и нация» (1981 г.). В. Саллум утверждал, что цели христианства и коммунизма совпадают: это счастье и свобода людей. Однако эстонские коммунисты узурпировали проповедование этих идеалов и борьбу за их осуществление, незаконно лишив церковь возможности делать то же самое свойственными ей методами, и таким образом лишили верующих возможности участвовать во всенародном деле, рассматривают их как граждан «второго сорта». Проповедь Саллума была пресечена помещением его в психиатрическую больницу. Он был освобожден оттуда через несколько месяцев, после того как признал, что идеи его были плодом больного сознания. [32]

 

Примечания

1. Находится ли эстонский народ и его культура под чужеземным игом? Письмо 15-ти эстонских интеллигентов (перевод с эстонского). «Форум», № 3, 1983, Мюнхен, Сучаснiсть, с.с. 128-145.

2. Там же, с. 131.

3. Там же, с. 132; «Вестник статистики», М., Изд-во «Статистика», 1980, № 11, c. 64.

4. Там же, с.с. 133-134.

5. По свидетельству научного сотрудника Института экономики АН СССР Бориса Михалевского.

6. Письмо 15-ти эстонских интеллигентов, с. 134.

7. Там же.

8. Там же, с. 139.

9. «Хроника текущих событий» (ХТС), Нью-Йорк, Издательство «Хроника», вып. 33, с.с. 38, 47-48.

10. ХТС, вып. 36, с.с. 9-11; ХТС, вып. 38, с.с. 25-30; «Судебный процесс по делу эстонского демократического движения», октябрь 1975 г., Нью-Йорк, Издательство «Хроника», 1976.

11. ХТС, вып. 57, с. 63; ХТС-60, с. 64; ХТС-62, с. 78.

12. ХТС-60, с. 64; ХТС-62, с. 78; ХТС-63, с. 250.

13. «Вести из СССР: Права человека», под ред. К. Любарского. Мюнхен-Брюссель, 1983, вып. 5 вып. 7 № 5; вып. 11 № 8.

14. ХТС-57, с. 62; «Вести из СССР», 1983, вып. 1 № 3; вып. 7 № 5, вып. 13/14 № 3.

15. ХТС-52, с. 144.

16. ХТС-55, с. 58.

17. «Вести из СССР», 1980, вып. 19 № 32, вып. 20 № 1.

18. «Письмо 15-ти эстонских интеллигентов», с. 143.

19. «Вести из СССР», 1980, вып. 20 № 1.

20. Там же.

21. «Вести из СССР», 1982, вып. 19 № 4.

22. «Вести из СССР», 1981, вып. 10 № 8.

23. ХТС-54, с.с. 135-136; Полный текст с подписями – Архив Самиздата. Радио «Свобода», № 3755, вып. 39/79.

24. ХТС-56, с. 79; Полный текст: Архив Самиздата. Радио «Свобода», вып. 6/80, 17 января 1980 г.

25. ХТС-56, с.с. 77-79; ХТС-57, с. 62.

26. ХТС-64.

27. Архив Самиздата № 4570, вып. 6/82, 10 октября 1981 г.

28. ХТС-61, с.с. 43-45.

29. ХТС-62, с.с. 7-8.

30. «Вести из СССР», 1981, вып. 27 № 34; 1982, вып. 3 № 1; вып. 8 № 6; вып. 14/15 № 14; Архив самиздата, № 4503, вып. 47/81, 7 декабря 1981 г.

31. «Вести из СССР», 1982, вып. 23/24 № 4.

32. «Вести из СССР», 1981, вып. 12 № 10.

 

ИНАКОМЫСЛИЕ В ЛАТВИИ

В Латвии, так же как в Эстонии и в Литве, сразу после вступления советских войск в 1940 году была проведена массовая депортация политически активных граждан. Книга о том времени, распространявшаяся в самиздате в 80-е годы, названа «Страшный год». По возвращении советской армии в 1944 году репрессии возобновились, а с 1947 года усилились в связи с коллективизацией. Тогда, согласно официальной формулировке, партия перешла «от политики ограничения кулачества к его ликвидации как класса». [1] Как происходила коллективизация в Латвии, можно судить по сдержанному признанию авторов официальной «Истории Латвийской ССР», изданной в 1958 году. Авторы этого коллективного труда пишут, что «не было попыток использовать уже существовавшие формы сельскохозяйственной кооперации… как исходную базу», что эта кооперация, охватывавшая 75% крестьянских хозяйств Латвии, была ликвидирована, а «коллективизация основной массы крестьянства была проведена весной 1949 года форсированными темпами, доходившими в ряде случаев до нарушения принципа добровольности». [2] «Ряд этих случаев» был настолько массовым, что вызвал вооруженное сопротивление латвийских крестьян и массовые репрессии против них: «советская власть вынуждена была изолировать часть кулаков и другие враждебные элементы». [3] Латыши народ небольшой, но в советских послевоенных лагерях они составили заметную часть заключенных. Однако в начале 50-х годов вооруженная борьба в Латвии затихла – силы были слишком неравны. С тех пор и до 80-х годов там не было открытого национального движения. В 80-е годы оно проявилось, но уже в мирной форме, и не стало столь широким, как в Литве и в Эстонии. Но и латыши сделали свой своеобразный вклад в развитие диссента в СССР.

В начале 60-х годов в Латвии существовали по крайней мере две подпольных организации. Одна была раскрыта в 1961 году, другая – в 1962-ом. Название этой последней – «Балтийская федерация» – указывает на замысел объединения усилий с литовцами и эстонцами ради возвращения государственной самостоятельности этих народов. Однако все арестованные члены «Федерации» – латыши. [4]

В течение 60-х-70-х годов в Латвии время от времени происходили аресты по политическим мотивам и другие события, но сведения о них столь разрознены и кратки, что трудно составить общую картину независимой общественной жизни в Латвии тех лет.

Скудость сообщений свидетельствует о том, что жизнь эта была ограничена эпизодическими выступлениями маленьких групп и одиночек, которые, тем не менее, выражали довольно широко распространенные среди латышей настроения, не претворявшиеся, однако, в какую-либо практическую деятельность. Так, в 11-м выпуске «Хроники текущих событий» (декабрь 1969 года) сообщалось, что 18 ноября, День поминовения усопших, в Латвии – «почти официальная дата». В 1969 г. (как, видимо, и прежде) в этот день на латышском кладбище в Риге состоялся митинг, произносились речи (точное их содержание «Хронике» не известно). У могилы первого президента Латвии Яниса Чаксте был поднят национальный флаг независимой Латвии – красно-бело-красный. Близлежащие могилы были украшены белыми и красными цветами, ряды которых чередовались как на национальном флаге; были зажжены так же расположенные белые и красные свечи. Милиция задержала на кладбище 10 человек, но через 8 дней их отпустили. [5] Рыбаки колхоза в Энгуре 21 августа 1968 года, в день советского вторжения в Чехословакию, вышли в море, повязав на рукава траурные повязки – так одна маленькая нация выразила свое сочувствие другой. [6] И, конечно же, в Латвии, как повсюду в Прибалтике, нередки надписи на стенах и внутри, и снаружи казенных зданий: «Русские, вон из Латвии!», «Русские, убирайтесь домой!». В середине 70-х годов я бывала в Латвии из года в год и видела такие надписи много раз – их делают по-русски, чтобы они были понятны оккупантам. Еще один способ демонстрации стремления к независимости – вывешивание национального флага, особенно в День поминовения 18 ноября. За это даже школьники расплачиваются лагерным сроком, [7] и все-таки почти каждый год где-нибудь поднимается красно-бело-красное полотнище.

Время от времени становилось известно и о подпольных организациях или о скрыто действовавших неоформленных дружеских группах. Так, трое молодых рабочих – Гунар Берзиньш, Лайманис Маркантс и Валерий Акк – в ночь на 7 ноября 1969 г. разбросали в трех районах около 8 тысяч листовок с критикой внутренней и внешней политики СССР, о советском вторжении в Чехословакию, о советско-китайских отношениях, о национальном вопросе. Следствие разыскало около 3 тысяч листовок и их распространителей. Берзиньш был приговорен к трем годам лагеря, его товарищи получили полуторагодичные сроки. [8] На Запад попало несколько обращений на латышском языке, датированных 1975 годом и подписанных: «Движение за независимость Латвии», [9] «Комитет демократической молодежи Латвии» и «Янис Бриедис (псевдоним?) – глава Комитета», [10] «Латвийская христианско-демократическая ассоциация» [11] и совместные декларации этих трех объединений. [12] Часть антирусских надписей и листовок, видимо, результат деятельности этих организаций. Во всяком случае, в начале 1976 года в Латвии распространялись листовки «Демократического союза латвийской молодежи» (видимо, это то же самое, что «Комитет демократической молодежи Латвии»?). Листовки на латышском языке содержали призыв бороться за демократические права, гарантированные советской конституцией. Текст был составлен буквами, вырезанными из газет и наклеенными на лист бумаги, и скопирован на множительном аппарате «Эра». Весной 1976 года появились так же изготовленные листовки с подписью того же Комитета на русском и латышском языках с призывом к русским уйти из Латвии. Весной и летом 1976 года распространялись листовки без подписи, отпечатанные на машинке – с требованием освободить советских политзаключенных, и еще один тип машинописных листовок: с осуждением Хельсинкских соглашений за то, что они «служат юридическому оформлению территориальных приобретений СССР во второй мировой войне». В мае-июне 1976 года в школах Латвии появились листовки, написанные от руки печатными буквами: «Свободу Латвии» (после этого в школах проводили письменные работы с требованием писать их печатными буквами). Летом 1976 года на длинной стене, закрывавшей вид на Рижскую центральную тюрьму со стороны железной дороги, крупными буквами было написано: «Освободить советских политзаключенных!». [13]

Самой распространенной формой проявления национальных чувств латышей является самиздат. Судя по улову на обысках, самиздат в Латвии был довольно обильным уже в 70-х годах [14] и очень разросся в 80-х. Одним из ранних свидетельств о распространении неподцензурной литературы являются дела Эрика Даннэ и Лидии Дорониной. Даннэ был осужден в начале 1969 года на лагерный срок за провоз книг в Ригу из-за рубежа (он был работником международных авиалиний). [15] Лидия Доронина (русская фамилия – по мужу, она латышка, девичья ее фамилия – Ласмане) работала в Латвийском министерстве культуры. В августе 1970 года у нее при обыске изъяли самиздат на русском языке – открытое письмо Солженицына и произведения Андрея Амальрика. Многочисленные свидетели, вызванные на суд Дорониной, были не русские, а интеллигентные латыши. Именно их следствие сочло потребителями этого самиздата. [16] В Латвии, где процент русского населения очень высок – по данным переписи 1970 г., 29,8%, [17] – интеллигентный круг не является чисто латышским. К тому же читающие латыши все владеют русским достаточно хорошо, чтобы использовать богатства русского самиздата, и он распространен в Латвии наряду с латышским, а на начальной стадии (в 60-е – начало 70-х годов), похоже, самиздат был в основном привозным, русским.

Следующее по времени свидетельство о распространении самиздата в Латвии – тоже о русском самиздате. Житель Риги, кандидат физико-математических наук Лев Ладыженский и инженер Федор Коровин были арестованы в декабре 1973 года за хранение и распространение самиздата, начиная с 1966 года и вплоть до ареста. У них было изъято более 50 названий, примерно тот же набор, который ходил в то время по Москве и Ленинграду, включая «Хронику текущих событий». Однако среди причастных к этому делу не было ни одного латыша. Все обыски по делу Ладыженского в Риге (около 10) были произведены в кругу «оккупантов». Кроме того, по делу Ладыженского-Коровина допросы велись и в Москве и в Ленинграде, откуда они, по их признанию, получали самиздат. [18] Иногда латышский и русский потоки самиздата пересекались – на некоторых обысках находили и тот, и другой, например, в Риге у латыша, бывшего политзаключенного Виктора Калныньша, [19] но в значительной своей части эти потоки были разделены уже потому, что русские, живущие в Латвии, редко владеют латышским языком, и мало кто из них интересуется проблемами латышей настолько, чтобы подвергать себя риску за причастность к их неподцензурной литературе. Судя по делу Ладыженского-Коровина, они, живя в Риге, были теснее связаны с московскими и ленинградскими самиздатчиками, чем с латышами, среди которых они жили.

Не наблюдается прочной связи не только с живущими в Латвии русскими, но и с литовцами и эстонцами. Первое совместное письменное выступление относится к 1975 году, [20] а первая попытка (не считая неосуществленного намерения объединения Балтийской федерации 1962 г.) – к 1977 году. Я имею в виду Главный комитет национального движения Эстонии, Латвии и Литвы, над созданием которого работал летом 1977 года участник Литовской Хельсинкской группы Викторас Пяткус. [21] По этому делу допросили нескольких эстонцев и латышей, бывших политзаключенных. Все они близко знали друг друга по совместному пребыванию в лагере. Эта попытка была пресечена в стадии оформления. Думаю, этот эксперимент, и не будучи прерванным арестом Пяткуса, вряд ли вышел бы за пределы немногочисленного братства бывших политзэков. Однако тенденция к объединению, не разрастаясь широко, все-таки не замирает. Это появилось в августе 1979 года, в 40-ю годовщину подписания пакта Молотова-Риббентропа, по секретным статьям которого фашистская Германия признала Прибалтику советской зоной влияния, что предопределило ее оккупацию Советским Союзом. Сорокалетие этого события, трагического для эстонцев, латышей и литовцев в одинаковой мере, было отмечено их совместным меморандумом за 48 подписями. Среди подписавших меморандум были четыре эстонца и столько же латышей, остальные подписи принадлежали литовцам. [22] В следующем совместном обращении, близком по времени, – о советском вторжении в Афганистан – среди 21 подписавшихся был лишь один латыш. [23] Однако именно латыши стали инициаторами следующего совместного выступления в октябре 1981 года – открытого письма главам правительства СССР и северных стран Европы. [24] Авторы этого обращения, поддерживая одобренную советским руководством инициативу объявить Скандинавские страны безъядерной зоной, предлагали распространить эту инициативу на Прибалтийские республики и убрать с их территории советские ракеты. Если меморандум о пакте Молотова-Риббентропа был порожден общностью исторических судеб Прибалтийских народов, то меморандум 1981 года (как и обращение о вторжении в Афганистан) отразил их нынешнюю общую заботу – не оказаться полигоном для ядерного оружия сверхдержав. 38 подписей под этим обращением распределились поровну между литовцами, эстонцами и латышами. Увеличение доли латышей среди подписавших этот меморандум по сравнению с 1979-1980 годами указывает, что в Латвии появились новые люди, готовые к открытым выступлениям, и свидетельствует об усилении латышского диссента. Это проявилось, в частности, в заявлении Майгониса Равиньша, которое он послал советскому руководству в марте 1982 года. [25] Равиньш (1955 года рождения, отбыл в 1976-1981 гг. лагерный срок за участие в латышском национальном движении) требовал официально признать право на существование латышского движения за отделение Латвии от СССР, обосновывая это стремление неспособностью Советского Союза гарантировать безопасность маленькой Латвии в будущих имперских войнах СССР. В этом заявлении, как и в меморандуме 1981 года, тесно переплетаются национальные и пацифистские мотивы. В 80-е годы это стало очень характерным признаком латышского национального движения. На этой стадии его ведущим деятелем стал Майгонис Равиньш. Прокламируемая им цель отделения Латвии от СССР у самого Равиньша не сочетается с антирусскими настроениями. Ему, бывшему политзаключенному, лагерный опыт помог ощутить разницу между советским руководством и русскими инакомыслящими. У Равиньша были друзья в Москве, с которыми он поддерживал живую связь. Стремление Равиньша спасти Латвию от участия в имперских затеях СССР разделяли и другие участники латышского национального движения в 80-е годы. Об этом свидетельствует, например, распространявшиеся в Латвии в начале 1982 года листовки с протестом против войны в Афганистане. В одной из этих листовок говорилось: «Наши сыновья не должны убивать афганских сыновей и дочерей. Свободу афганцам и латышам!». [26] Однако среди массы латышей антирусские настроения сохранились и проявлялись в наиболее распространенных надписях: «Русские, убирайтесь домой!». В начале 1982 года на указателях дорог одностороннего движения в сторону Москвы появились надписи: «Для русских в Латвии». [27]

Своеобразие латышского национального движения проявилось не только в его пацифистской окраске. Это своеобразие определилось также наличием за рубежом Латышской социал-демократической рабочей партии (ЛСДРП). Эта партия в независимой Латвии (1918-1940 гг.) была одной из самых сильных и имела значительное число мест в парламенте. Какое-то время ЛСДРП вместе с либералами была у власти. В 1934 году в Латвии произошел переворот Ульманиса, и все партии, кроме правящей, были запрещены, в том числе социал-демократическая. Часть деятелей ЛСДРП эмигрировала, а какая-то часть оказалась в заключении. Вступление в Латвию советских войск в 1940 году и возвращение их в 1944-ом сопровождалось массовыми репрессиями, которые распространились и на социал-демократов (хотя их «левое» крыло сотрудничало с Москвой, исходя из убеждения, что лучше СССР, чем Гитлер). В советской Латвии деятели ЛСДРП были выкорчеваны столь основательно, что деятельность этой партии прекратилась полностью, лишь в единичных случаях члены ЛСДРП, оставшиеся в Латвии, уцелели в заключении. Но эмигрировавшие социал-демократы создали Заграничный Комитет ЛСДРП, и она продолжает свою деятельность. К 1980 году ЛСДРП осталась последним осколком РСДРП. Латышские социал-демократы сумели обеспечить приток в партию новых членов. ЛСДРП выпускает две газеты на латышском языке – партийную и молодежную. Главный заграничный комитет ЛСДРП находится в Стокгольме, но имеет отделения и в других странах. ЛСДРП представлена (с совещательным голосом) в Социалистическом интернационале. Прокламируемой целью ЛСДРП является восстановление независимости Латвии и восстановление там демократии. [28]

В начале 70-х годов деятельность ЛСДРП возобновилась и в Латвии. В этом важную роль сыграли Юрис Бумейстерс (инженер-электроник, один из ведущих специалистов Латвии по применению электронной техники в рыболовном промысле) и Дайнис Лисманис. Оба они немолоды (Бумейстерс – 1918 г.р.), но все-таки принадлежат к новому поколению социал-демократов, включившихся в партийную деятельность уже в советской Латвии. Они оба были арестованы в ноябре 1980 года по обвинению в «измене родине». Суд состоялся в мае-июне 1981 года в Риге и был закрытым, так что подробности дела неизвестны. [29] Видимо, «изменой» были сочтены контакты с латышским социал-демократическим зарубежьем, которые стали довольно оживленными и весьма способствовали распространению социал-демократических идей в Латвии. В то же время именно эти связи с зарубежьем встревожили власти более всего. Возможно, эти связи и навели кагебистов на Бумейстерса и Лисманиса и, во всяком случае, облегчили и ужесточили расправу с ними. За месяц до суда, в апреле 1981 года, в Риге был задержан Мартин Зандберг, руководитель бюро ЛСДРП в Западной Германии. У Зандберга вынудили показания, использованные против Бумейстерса и Лисманиса, хотя Зандберг отказался от этих показаний сразу же по возвращении в ФРГ. [30] Бумейстерс был осужден на 15 лет лагерей строгого режима, Лисманис – на 12. [31]

25 марта 1981 года был арестован 70-летний рижанин Валдис Винкелис. Он имел родственников среди лидеров латышских социал-демократов, находившихся в Швеции, и поддерживал с ними связи. Вскоре после ареста Винкелис скончался в тюрьме. 11 мая был арестован его сын, Юрис Винкелис, [32] осужденный затем по обвинению в распространении латышского тамиздата. [33]

Видимо, Заграничный комитет ЛСДРП сыграл важную роль в развитии публикаций латышского самиздата за рубежом и в налаживании снабжения латышским тамиздатом своих соотечественников на родине.

Аресты трех человек, причастных к социал-демократической деятельности в Латвии, и смерть четвертого вряд ли парализовали эту деятельность, даже если все репрессированные были ее ведущими фигурами. И уж во всяком случае не прекратился приток тамиздата в Латвию, который в 80-е годы составил основную часть неподцензурной литературы, циркулирующей среди латышей. В Латвии распространялась газета ЛСДРП «Бривиба» («Свобода»), издававшаяся в Швеции, и другая партийная литература, но не только партийная. Так, известно, что за рубежом была издана книга Павиласа Бруверса, написанная в советской Латвии, – «Так становятся диссидентами» (о преследованиях автора со стороны КГБ в 1974 году). [35] В Латвии распространялись также книги латышского писателя-эмигранта А. Эглитиса «Пять дней» (о судьбе латышей, депортированных в восточные районы СССР); изданная за рубежом книга А. Балодиса «Прибалтийские республики накануне Великой Отечественной войны», а также переведенный с английского «1984-ый» Джорджа Орвелла. Как попадал тамиздат в Латвию, можно судить, например, по такому сообщению. В апреле 1982 года на пограничной станции были задержаны 18-летние латыши Мартин Симанис (гражданин США) и Харалд Озолс (гражданин Канады), приехавшие в Латвию на каникулы. Их обыскали и отобрали печатные издания и частные письма. [36] Таких поездок из разных стран граждан латышского происхождения было очень много – надо думать, удачных провозов было больше, чем провалов.

Борьба с неподцензурной литературой не ограничивалась обследованием багажа туристов. В феврале 1981 года в Риге были арестованы четверо молодых латышей за распространение «Страшного года». Один из арестованных, получивший шестимесячный лагерный срок, был зарезан в лагере незадолго до окончания срока. [37] Были арестованы латышские поэты (Альфред Зариньш в 1981 г. и Г. Фрейманис – в 1983 г.). Их обвинили в хранении самиздата и в публикации собственных стихов за рубежом. [38] 6 января 1983 года была арестована Лидия Доронина, уже отбывшая срок за распространение самиздата. В 1983 г. у нее снова был изъят разнообразный там- и самиздат, в том числе, как и по первому делу, – документы московской пацифистской группы. Основным обвинением ей, как и Бумейстерсу, была «связь с заграницей». [39] В день ареста Дорониной в Риге были задержаны шведские туристки латышского происхождения, приехавшие в Латвию на Рождество, – Байдба Витолиньш и ее 17-летняя дочь. Их держали в заключении отдельно друг от друга три дня и допрашивали об их причастности к латышской прессе в Швеции и о знакомстве с Дорониной, а затем выслали из СССР. [40]

По делу Дорониной прошло более 50 обысков – среди баптистов (она баптистка) и среди участников латышского национально-пацифистского движения. Во время обыска у Альфреда Левалдса он умер от инфаркта, но обыск продолжался и после его смерти. Жену (вдову) Левалдса с обыска увезли на допрос, который продолжался несколько часов. [41] По одному делу с Дорониной были арестованы ее друзья, чемпион по гребле Янис Веверис (баптист) и литейщик Гедерт Мелнгайлис (лютеранин). Их обоих тоже обвинили в «связях с заграницей», в частности Мелнгайлиса – в связях с Гунаром Роде, участником «Балтийской федерации», который эмигрировал в Швецию после окончания 15-летнего заключения. И у Вевериса, и у Мелнгайлиса конфисковали там- и самиздат. [42]

В течение 1983 года были арестованы еще несколько человек, среди них – Янис Рожкалнс, обвиненный в принадлежности к подпольной организации «Движение за независимость Латвии», распространении листовок и открытых писем и обращений, а также в связях со шведским обществом перевода Библии, [43] и Гунар Астра, имевший предупреждение за контакты с американскими корреспондентами и дипломатами. [44] Всех арестованных, как и Майгониса Равиньша, насильственно госпитализированного в психбольницу в октябре 1983 года, [45] обвиняли в причастности к самиздату и к национально-пацифистскому движению, а некоторых и в подписании документов правозащитного движения. [46] В маленькой Латвии сторонники разных направлений инакомыслия связаны столь тесно, что трудно, а иной раз и невозможно определить, к какой «категории» инакомыслия относится тот или иной активист. Среди них немало таких, как Доронина, относящаяся к нескольким или даже ко всем «категориям». В 1980 г. несколько участников национально-пацифистского движения были задержаны у монумента Свободы в Риге, где они присутствовали при публичном чтении Библии старшеклассником Рихардом Усансом. Они принадлежали к разным вероисповеданиям, а некоторые были неверующими.

Обыски 1981-1983 годов подтвердили впечатление о заметном расширении циркуляции неподцензурной литературы в Латвии. Аресты тех лет были чувствительными ударами по латышскому диссенту, проявившему себя не только в распространении самиздата и в пацифистских призывах, но и организационно – в налаживании связей с латышским зарубежьем и с московскими активистами правозащитного и пацифистского движений, а также работой в баптистской гуманитарной организация «Акции света» (нечто вроде фонда помощи политзаключенным). Причастность к «Акции света» была одним из обвинений Дорониной и Мелнгайлису. [48] Этот последний факт позволяет предполагать, что «Акция света» не ограничивала свою благотворительность только баптистами (Мелнгайлис – лютеранин), а помогала и другим жертвам репрессий в Латвии.

Аресты 80-х годов «сняли» ведущих деятелей как социал-демократического подполья, так и большинство решившихся на открытые выступления. Но эти небольшие кружки тесно связанных между собой инакомыслящих составляли лишь «верхушку» скрытого под поверхностью айсберга независимой общественной жизни маленького народа, ощущающего свою принадлежность к западному миру и не желающего мириться с насильственной оторванностью от него. Утрата «верхушки», вероятно, замедлила развитие латышского диссента, но не уничтожила его, а тем более его питательной среды. Об этом свидетельствуют продолжающиеся ежегодные паломничества к могиле президента независимой Латвии Яниса Чаксте, манифестации у монумента Свободы в Риге, водружения национального флага, листовки и надписи, а особенно – столь же неистребимый самиздат.

 

Примечания

1. История Латвийской ССР. Сокращенный курс, 2-ое переработанное и дополненное издание. Рига, Академия наук Латв. ССР, 1971, с.с. 706-707.

2. История Латвийской ССР. Рига, АН Латв. ССР, Институт истории и материальной культуры, 1958, т. 3, с. 644.

3. Там же.

4. Реестр осужденных или задержанных в борьбе за права человека в СССР с 5 марта 1953 года по февраль 1971 года. (Радио «Свобода», отдел «Архивы самиздата», 1971, с.с. 213-218.

5. Хроника текущих событий (ХТС), № 11, Амстердам, Фонд им. Герцена, 1978, т. 1, с. 329.

6. Свидетельства многих очевидцев – жителей Энгуре, в личных беседах.

7. ХТС, (вып. 1-15), Амстердам, Фонд им. Герцена, 1979, т. 1, вып. 15, с. 491.

8. Там же, т. 2, с.с. 70-71, 101.

9. Архив самиздата Радио «Свобода» (АС) № 2432 (не опубл.).

10. Там же, № 2433 (не опубл.).

11. Там же, № 2434 (не опубл.).

12. Там же, № 2435, 2692 (не опубл.).

13. ХТС, Нью-Йорк, изд-во «Хроника», вып. 42, с.с. 82-83.

14. ХТС, вып. 41, с. 30; вып. 42, с.с. 25-26.

15. ХТС, вып. 11, с. 331.

16. ХТС, вып. 17, с.с. 773, 138-139.

17. Народное хозяйство СССР в 1970 г., Москва, изд-во «Статистка», 1971, с. 20.

18. ХТС, вып. 32, с.с. 10, 78; вып. 34, с.с. 9-11.

19. ХТС, вып. 41, с. 30.

20. Архив самиздата. (Радио «Свобода», Мюнхен, АС), № 2435 (не опубл.).

21. ХТС, вып. 47, с.с. 43-44.

22. ХТС, вып. 54, с.с. 135-136; АС № 3755: вып. 39/79.

23. АС № 3875, вып. 6/80.

24. АС № 4570, вып. 6/82.

25. «Вести из СССР. Права человека». Под ред. Кронида Любарского, Мюнхен, 1982, вып. 10, № 35.

26. Там же, № 36.

27. Там же, вып. 13, № 25.

28. «Форум», общественно-политический журнал, под ред. Владимира Малинковича. Мюнхен, «Сучаснiсть», 1983, № 4 (интервью с председателем Заграничного комитета ЛСДРП Бруно Калныньшем), с.с. 67-74.

29. «Вести из СССР», 1981, вып. 10, № 1.

30. Там же, вып. 8, № 41, вып. 10, № 1.

31. Там же, вып. 11, N 7.

32. Там же, вып. 17, № 4.

33. Там же, 1982, вып. 2, № 2.

34. Там же.

35. Там же, 1981, вып. 22, № 8.

36. Там же, 1982, вып. 8, № 25.

37. Там же, 1981, вып. 22, № 8.

38. Там же, вып. 21, № 3.

39. Там же, 1983, вып. 3, № 3, вып. 15, № 1.

40. Там же, вып. 2, № 29, вып. 3, № 3.

41. Там же, вып. 3, № 3.

42. Там же, вып. 23/24, № 2; вып. 4, № 2; вып. 3, № 3; вып. 13, № 15.

43. Там же, вып. 8, № 1; вып. 10, № 15; 1984;, вып. 5, № 15; 1983, вып. 16, № 3.

44. Там же, 1983, вып. 18, № 1.

45. Там же, 1984, вып. 5, № 15.

46. См. примечание 43.

47. «Вести из СССР», 1982, вып. 23, № 7; 1983, вып. 7, № 40.

48. Там же, 1983, вып. 4, № 5.

 

 

АРМЯНСКОЕ НАЦИОНАЛЬНОЕ ДВИЖЕНИЕ

Армяне – народ древней культуры, с трехтысячелетней историей и созданной 16 веков назад письменностью. Однако уже пять веков как Армения утратила государственную независимость. Христианская Армения, расположенная между Россией и Турцией, всегда тяготела к России, в которой армяне видели единственный заслон от иноверцев. После 1915 г., когда турки изгнали армян из Западной Армении, вырезав 1,5 млн. ее жителей, армяне укрепились в сознании невозможности иного пути для Армении, как с Россией. В царской России Армения была на положении «Ереванского округа», но приходилось выбирать между этим злом и угрозой физического уничтожения народа.

Во время революции в России Армения отделилась: 28 мая 1918 г. она была провозглашена независимой республикой. У власти находилась национальная партия дашнаков, социальная программа которых была близка к программе русских эсеров. Советская Российская республика признала независимое армянское государство, но оно сразу же столкнулось с турецкой опасностью: по Брестскому миру между советской Россией и Германией союзная с ней Турция получила армянские города Карс и Ардаган. Первым шагом дашнакского правительства было заключение Батумского договора с Турцией, что дало возможность Армении просуществовать как независимому государству в течение двух лет. В ноябре 1920 г. в Армению вошли регулярные части Красной Армии. 29 ноября она была провозглашена советской республикой. Дашнакское правительство вынуждено было уйти в отставку. Таким образом, с 1920 г. Армения вошла в состав Советского государства. За 60 лет у армян накопился длинный счет обид и претензий к московским правителям. После окончания первой мировой войны центральное советское правительство яростно противилось предложениям тогдашнего президента США Вудро Вильсона: на землях, принадлежавших Турции, создать, кроме Ливии, Сирии и других новых государств, самостоятельное Армянское государство на исторической территории Армении между озером Ван и Араратом, куда могли бы вернуться рассеянные по миру потомки армян, спасшиеся от резни 1915 г. Армения осталась частью Советского Союза. С тех пор СССР, по мнению армянских патриотов, нередко заигрывал с Турцией и поступался интересами и чувствами армян. Их очень печалит, что Советский Союз не делает никаких шагов к решению проблемы Карса и Ардагана, а также Западной Армении, находящихся во власти турок. Кроме того, пограничные с Арменией Нагорный Карабах и Нахичевань, заселенные на 80% армянами, отданные было Армении при ее вступлении в состав Советского государства (30 ноября 1920 г.), впоследствии отошли к Азербайджану. Армянское население этих областей страдает от притеснений национально чуждого руководства. Между армянами и азербайджанцами отношения постоянно напряженные. Иногда это напряжение выливается в междоусобицы. Так, в Степанакерте (Карабах) директор школы – азербайджанец – убил школьницу-армянку. Судья-азербайджанец вынес убийце мягкий приговор. Толпа армян, ждавших у суда, возмущенная попустительством убийц, устроила самосуд – была сожжена машина, в которой находились преступник, судья и еще несколько человек.

Патриотически настроенные армяне добиваются передачи Карабаха и Нахичевани Армении. В учебных заведениях этих областей распространяются время от времени листовки с призывом к воссоединению армян, по селам ходят энтузиасты, обращающиеся к крестьянам с такими же призывами. [1]

Проживание более 40% советских армян вне пределов Армении – очень болезненный вопрос для всей нации. Армяне, живущие в СССР за пределами Армении, не могут переселиться на родину, так как в маленькой Армении, где уже сейчас живет более 3 млн. человек, для них нет «жизненного пространства». Около 2 млн. армян живут вне СССР, главным образом на Ближнем Востоке.

Патриотически настроенные армяне болезненно переживают рассеяние нации, расчлененность Армении и ее зависимое положение, которое часто дает о себе знать в унизительной форме. Эти чувства свойственны всем слоям общества, включая партийно-советскую верхушку нынешней Армении. Однако национально-патриотическое движение, выдвигающее требование «справедливого решения армянского вопроса», загнано в подполье и находится в отрыве от своих соотечественников.

Самым ранним свидетельством об организованных формах этого движения является сообщение о подпольной группе «Союз армянской молодежи», возникшей в 1963 г. и просуществовавшей до 1966 г. [2]

В 1965 г. участники этой группы деятельно готовились к 50-летней годовщине гибели 1,5 млн. армян, отмечаемой 24 апреля. В Ереване в этот день прошли очень скромные по масштабам и сдержанные по тону официальные «мероприятия» и – состоялось незапланированное властями 100-тысячное траурное шествие. Большинство участников составляла молодежь.

В этот день студенты, собравшись с утра в институтах, не приступили к занятиям, а вышли на улицы. Они устремились в центр Еревана, к площади Ленина, по дороге заходя в учреждения, библиотеки и т.п. и призывая находящихся там людей присоединиться к ним. Демонстранты несли плакаты: «Справедливо решить армянский вопрос!» и т.п.

С полудня на площади Ленина начались митинги. К вечеру толпа окружила здание оперы, где проходило официальное собрание «представителей общественности» по случаю годовщины. В окна полетели камни. Стоявшие наготове пожарники направили на людей брандспойты. Демонстрация была разогнана. В городе дружинники избивали прохожих с траурными значками на груди. [3]

Как хотели бы армяне разрешить свои национальные проблемы и каковы их доводы, явствует из письма Е.Г. Ованнисяна в ЦК КПСС (начало 1965 г.). Он обратился в ЦК с предложением поставить памятник армянам – жертвам турецкого геноцида 1915 г. – и при этом сформулировал претензии армян к советскому правительству:

«Армянский народ разбросан по всему свету, в то время как армянские земли с разрушенными городами и селами безлюдствуют на территории Турции» (речь идет о Западной Армении).

Рано или поздно народ, изгнанный со своей родной земли, должен вернуться на свою родину. Это не должно случиться путем кровопролития. Все империалисты, хоть и не без сожаления, вынуждены вернуть свободу захваченным ими чужим территориям. Турки не могут составить исключения. Вопрос был бы давно решен, если бы партия и правительство занялись бы им, но неизвестно почему, муки и горе армян не интересуют их… Из 767 тыс. кв. км (территории Турции) Армении полагается 200 тыс. кв. км, которые нужно присоединить к Армянской ССР, т.е. Муш, Ван, Требизунд. В СССР живет более 3,5 млн. армян. Наше правительство должно выступить в защиту этого народа”.

Кроме того, Ованнисян требует

«…ликвидировать последствия Батумского договора, заключенного с Турцией дашнакским правительством Армении»,

по которому к Турции отошли Карс и Ардаган.

Надо сказать, что аналогичные требования Турции выдвинул в 1948 г. тогдашний секретарь ЦК КП Армении Арутюнов в выступлении на сессии ООН, обосновывая их так же, как и Ованнисян, невозможностью иным путем покончить с рассеянием армян из Западной Армении: нынешняя Армения слишком мала, чтобы принять всех репатриантов. [4]

Между тем значительную часть репатриантов, прибывших тогда в СССР, прямо из Батумского порта отправляли на Алтай и в Сибирь. Туда же отправляли массами армян, высылаемых из Советской Армении, а на их место привозили жителей опустошенных войной русских районов. Лишь после 1956 г. оставшиеся к этому времени в живых высланные армяне получили возможность перебраться в Армению. [5]

Относительно пограничных с Арменией районов, заселенных армянами, но отданных в 1924 г. Азербайджану, Ованнисян пишет:

«Крым был передан Украинской ССР; Голодная степь, которая в полтора раза обширнее Армении, была отдана Узбекистану, и т.д. Почему армянам нельзя воссоединиться со своим родным народом в пределах Республики?…Армянские районы – Шалмхорский, Дащкесанский, Ханларский, Шаумянский и Нагорный Карабах следует присоединить к Армянской ССР». [6]

Примерно на платформе, изложенной Ованнисяном, в 1966 г. в Ереване была создана (подпольно) Национально-Объединенная партия (НОП) Армении. Ее основателями были художник Айкануз Хачатрян (1919 г.р.) и студенты Степан Затикян и Шаген Арутюнян.

А. Хачатрян написал программу НОП и текст клятвы, которую полагалось дать при вступлении в партию. Он вместе с Ш. Арутюняном и С. Затикяном выпустил первый номер газеты НОП «Парос» («Маяк»). Присоединившиеся к ним члены НОП писали статьи, призывавшие к созданию независимой Армении, распространяли листовку «Больше молчать нельзя», подготовили издание журнала «Во имя родины» (343 экземпляра). [7]

В 1968 г. основателей НОП и несколько их последователей арестовали, и фактическим руководителем НОП стал 19-летний Паруйр Айрикян, студент ереванского политехнического института, сочинитель армянских патриотических песен. Однако в 1969 г. и он был арестован и предстал перед судом вместе с 5-ю своими сверстниками («процесс двадцатилетних»).

Их, как и прежде и потом всех деятелей НОП, судили за «антисоветскую агитацию и пропаганду» и за участие в «антисоветской организации». Айрикяну было предъявлено обвинение в руководстве подпольной группой и в том, что он читал сам и давал читать другим газету «Парос», программу и устав НОП. Вместе с другими обвиняемыми он организовал 24 апреля 1969 г. радиопередачу у памятника жертвам резни 1915 г. Молодые люди, собираясь тайно, читали статьи о судьбе армянского народа, о советской национальной политике («Не только хлебом насущным», «Вновь на алтарь жертв русско-турецкой дипломатии», «Пути разрешения армянского вопроса» и др.). Юноши распространяли изготовленные ими листовки с протестом против «российского шовинизма», с требованием вернуть Армении Нагорный Карабах и Нахичевань и с призывами к независимости Армении. [8]

Айрикян был приговорен тогда к 4 годам лагеря строгого режима. В апреле 1973 г. он возвратился на родину и был поставлен под административный надзор, но в феврале 1974 г. был снова арестован «за нарушение правил надзора». Уже находясь под арестом, он был вторично обвинен в «антисоветской агитации» и приговорен к 7 годам лагеря строгого режима. В конце этого лагерного срока, в 1980 г., против него было возбуждено новое дело и он получил еще 3 года лагеря. [9] Похоже, Айрикяну уготована судьба «вечного лагерника».

В 1974 г., уже находясь в заключении, П. Айрикян вместе с другим членом НОП А. Аршакяном отредактировал программу и устав партии, и с тех пор они не менялись. [10]

Эта программа НОП отвергает антикоммунизм и антимарксизм, свойственный прежней ее программе, исключает экстремистские методы и применение насилия. В новой программе речь идет тоже об Армении в ее «исторических границах» (без их указания), но – лишь как об отдаленной, а не как о конкретной цели. Основной же упор делается на достижение независимости нынешней Армянской ССР путем выхода ее из состава Советского Союза на основе записанного в советской конституции права. Поскольку в конституции СССР не оговаривается, каким путем должно быть выражено желание населения союзной республики на выход из СССР, НОП в своей программе предлагает добиваться всеармянского референдума на этот счет (в нем предполагается участие всех армян, а не только живущих на территории Армянской ССР) под международным контролем – НОП имеет в виду ООН. Предварительным условием такого референдума должно быть обеспечение свободы выражения мнений каждого и, как одно из проявлений этой свободы, – легализации НОП. В программе особо подчеркивается, что НОП не является антисоветской организацией, поскольку будущая свободная Армения мыслится как дружественное СССР государство, а вопрос о ее социальном устройстве вообще не ставится НОП, она оставляет его на обсуждение народа свободной Армении.

Программа определяет НОП как «национально-демократическую партию», общеармянскую организацию, членом которой может стать каждый армянин независимо от его политических и религиозных убеждений и даже партийной принадлежности, если только он готов поставить «общие интересы нации выше личных выгод и интересов». НОП мыслится скорее как национальный фронт, чем как партия, так как она стремится не к приходу к власти, а к независимости Армении и имеет в виду свое распадение на разные партии в соответствии с политическими взглядами отдельных своих членов после достижения Арменией независимости.

Во главе НОП стоит партийный Совет, состоящий из руководителей группировок НОП. Руководителя партии выбирают члены Совета. Все решения принимаются голосованием, причем руководитель партии имеет два голоса. Решение Совета обязательно для исполнения членами НОП.

НОП разрешает выступать от ее имени группам и индивидуумам, не нашедшим еще контактов с НОП, если они действуют под ее основным лозунгом: «Да здравствует независимая Армения! Требуем референдума!». Члены НОП распространяют этот лозунг с помощью листовок, надписей на стенах зданий, разъясняют его в самиздатских статьях, для чего организуют издание соответствующей самиздатской периодики, ведут исследовательскую и организационную работу, цель которой – развитие национального самосознания армян.

Обращаясь к зарубежным армянам, НОП призывает их поддерживать ее основной лозунг демонстрациями перед советскими посольствами, петициями, и заявлениями, публикацией и распространением документов НОП. [11]

Паруйр Айрикян, на суде в 1974 г. признавший свою принадлежность к НОП, но отрицавший свою ведущую роль в партии, в лагере открыто объявил, что он – секретарь НОП. Некоторые члены НОП – политзаключенные – последовали его примеру и тоже стали открыто выступать от имени партии с ее требованиями. Так, 5 августа 1974 г. П. Айрикян и пятеро его товарищей по партии провели трехдневную голодовку в поддержку своего обращения в ООН к К. Вальдхайму с просьбой создать международную комиссию для расследования преступлений советской власти против народа Армении.

В 1976 г. в День конституции (5 декабря) провел голодовку член НОП политзаключенный Размик Маркосян, пославший председателям Верховных Советов СССР и Армянской ССР заявления, в которых настаивал на законности НОП,

«…ставящей своей задачей добиться независимости Армении в ее исторических границах мирными средствами, в том числе путем проведения референдума в советской части Армении».

В тот же день политзаключенные П. Айрикян, Р. Маркосян и А. Аршакян выпустили общее заявление, требуя легализации НОП и проведения референдума в Армении. Их требование было поддержано заявлениями в Президиум Верховного Совета Армянской ССР 15-ти политзаключенных разных национальностей (русских, евреев, украинцев и литовцев). [12]

В 1974-1975 гг. голодовки политзаключенных в поддержку требований НОП сопровождались петиционной кампанией: в советские инстанции и в ООН писали армяне, требовавшие легализации НОП и освобождения ее арестованных членов (к этому времени прошли через суды около 80 членов НОП).

1 апреля 1977 г. была объявлена открытая правозащитная ассоциация – Армянская Хельсинкская группа (АХГ). В нее вошли: экономист Эдуард Арутюнян (1926 г.р.), он стал руководителем Группы; студент политехнического института Самвел Осян и Роберт Назарян (1948 г.р.) – физик и дьякон армянской православной церкви. Позднее в АХГ вошли рабочие – Шаген Арутюнян (один из основателей НОП) и Амбарцум Хлгатян. АХГ обнародовала декларацию, в которой к целям, определяемым Заключительным Актом Хельсинкских соглашений, добавила: стремиться к принятию Армянской ССР в члены ООН

«…с целью решения общенациональных проблем рассеянных по всему миру армян»,

добиваться

«…воссоединения с Армянской республикой включенных ныне в территорию Азербайджанской СССР Нагорного Карабаха и Нахичеванской автономной области»;

«…требовать использования армянского языка во всех сферах жизни в Армении»

(дело в том, что сейчас в Армении примерно половина школ является русскими, и среди молодых армян нередки люди, не знающие толком родного языка).

Армянская Хельсинкская группа сделала несколько сообщений о нарушениях гражданских и человеческих прав на территории Армянской ССР. Сообщение в адрес Белградской конференции является суммарным, в нем отмечаются факты подавления национальной армянской культуры; дискриминации армянского языка; приводятся фамилии людей, лишившихся работы по идеологическим мотивам; указывается на нарушение человеческих прав политзаключенных-армян; перечисляются лица, которым отказано в праве эмигрировать; перечисляются книги, изъятые из библиотек и уничтоженные только потому, что их авторы эмигрировали из СССР. [13]

Роберт Назарян, который поклялся не говорить на армянском языке до тех пор, пока Карабах не вернется в состав Армении, выступил с обращением к советским и зарубежным армянам оказать материальную помощь армянским политзаключенным и их семьям. 22 декабря 1977 г. Назарян был арестован, обвинен в «антисоветской агитации» и осужден на 5 лет лагеря и 2 года ссылки. В один день с ним был арестован другой член АХГ – Шаген Арутюнян, получивший 3 года лагеря по сфабрикованному делу о «злостном хулиганстве» – избиении работников милиции.

После их ареста руководитель АХГ Э. Арутюнян выступил с обращением к армянскому народу за рубежом – он сообщал, что АХГ разгромлена. [14] И действительно, вскоре из нее вышел С. Осян, убедившийся, по его словам, в бессмысленности правозащитной работы в советских условиях. Группа не пополнилась новыми членами. Деятельность ее прекратилась. Однако другая форма правозащитной деятельности – более привычная, чем открытая общественная ассоциация, приобрела в это же время довольно широкие масштабы и дала заметный эффект. Я имею в виду обсуждение проекта новой конституции Армянской ССР, происходившее весной 1978 г.

В Армении, как и в Грузии, основное внимание во время обсуждения сосредоточилось на требовании сохранить родной язык как язык государственный. Здесь не было многотысячной демонстрации по этому поводу, как это имело место в Тбилиси, но были соответствующие письма в газеты и выступления на собраниях, проходивших в учреждениях, на предприятиях и в институтах.

После событий в Грузии рисковать в Армении не решились, формулировка о языке в ст. 72 конституции Армянской ССР осталась неизменной.

Одновременно с обсуждением новой конституции в Армении шли многочисленные допросы по делу Степана Затикяна (1947 г.р.), арестованного 3 ноября 1977 г., и двух молодых рабочих, живущих с ним по соседству, – Акопа Степаняна (1949 г.р.) и Завена Багдасаряна (1954? г.р.). С весны 1978 г. от побывавших на допросах стало известно, что этих троих обвиняют во взрыве в московском метро, случившемся 8 января 1977 г. и повлекшем человеческие жертвы (44 раненых и 7 убитых, по сведениям в «Известиях», 8 февраля 1979 г.). [15]

Степан Затикян был одним из основателей НОП. Отбыв за эту свою деятельность заключение в 1968-1972 гг., после освобождения он не имел возможности продолжать образование (он был арестован на 3-м курсе Ереванского политехнического института) и стал работать сборщиком трансформаторов на Ереванском электромеханическом заводе. Женился (на сестре П. Айрикяна), имел двух маленьких детей. К деятельности НОП не вернулся, полагая ее безнадежной. В 1975 г. отказался от гражданства и подал заявление на выезд из СССР. О Степаняне и Багдасаряне известно только, что они – родственники, свидетельств о какой-либо их причастности к армянскому национальному движению нет.

Из допросов можно было заключить, что следствие стремится связать воедино НОП, Армянскую Хельсинкскую группу и дело о взрывах.

Суд был проведен в Москве, и происходил настолько тайно, что неизвестен день, когда он начался. Никто из родственников о суде извещен не был, никто из них на нем не присутствовал.

Приговор был вынесен 24 января 1979 г.: всем троим – расстрел.

Известно, что подсудимые виновными себя не признали (хотя в «Известиях» утверждалось обратное).

Родственники узнали о приговоре лишь на свидании после суда. «Нас осудили за 10 минут в пустом зале», – сказал А. Степанян. «За все 15 месяцев я не сказал им ни слова», – сказал Затикян. На вопрос брата – «Скажи мне, ты действительно участвовал в этом преступлении?» – он ответил: «Единственная моя вина в том, что я оставил в этом мире двоих детей. Другой вины на мне нет».

Приговор был приведен в исполнение до 31 января 1979 г., до истечения срока обжалования. [16]

А.Д. Сахаров и Московская Хельсинкская группа выступили с протестами против чудовищных нарушений принципов гласности судопроизводства.

«Невозможно понять, – писали в своем обращении члены Московской Хельсинкской группы, – почему процесс по такому обвинению понадобилось проводить в полной тайне… Ведь взрыв в метро вызвал всеобщее возмущение, и убедительное доказательство вины обвиняемых, если только обвинение располагает такими доказательствами, содействовало бы всеобщему осуждению преступников. Отсутствие гласности и вся обстановка секретности дают основания сомневаться в обоснованности обвинения, в объективности и беспристрастности суда». [17]

А.Д. Сахаров сразу после взрыва в метро высказал предположение, что взрыв этот, возможно, затеянная в политических целях провокация КГБ. На такую мысль наводила, в частности, необычайная быстрота, с которой сообщили о нем западным корреспондентам официальные лица, хотя обычно такие происшествия от западной прессы скрываются, а если о них и сообщается, то после долгих «согласований». Здесь же оперативность сообщения наводит на мысль, что оно было «согласовано» заранее. Если же это не провокация КГБ, то истинные виновники взрыва или не были найдены или, будучи обнаруженными, оказались «невыгодными» в политическом отношении. По Москве ходили слухи, что следствие привело в подмосковный город Александров на радиозавод и что виновники взрыва – русские рабочие, действовавшие на почве недовольства нехваткой продуктов. Если это действительно оказалось так, «наверху» могли принять решение скрыть истинных виновников, чтобы не обнаруживать недовольства русских рабочих экономической ситуацией в стране, и использовать взрыв для дискредитации «врагов внутренних» по выбору КГБ. Изобразить террористами московских правозащитников, как попытались сразу, оказалось невозможным: они сами и их мирная деятельность были достаточно известны на Западе. С точки зрения КГБ, вполне разумно было остановить выбор на армянском национальном движении.

Армения – единственная в СССР республика, где существует партия, ставящая своей целью отделение от СССР, и идея эта вызывает сочувствие народа. В течение 15 лет КГБ имел возможность убедиться в неуничтожаемости НОП – после каждой серии арестов появлялись новые и новые приверженцы. В то же время НОП и вообще настроения в Армении мало известны за ее пределами. Московские правозащитники тоже смутно представляют себе цели и методы НОП (в «Хронике текущих событий» отдельная рубрика «События в Армении» появилась лишь в 56 и 57 выпусках – апрель и август 1980 г., а до тех пор информация из Армении были эпизодической и очень краткой).

Армянская диаспора не оказывает действенной помощи НОП, не осведомлена о настроениях в Армении, но в то же время известны зарубежные террористические организации. Это облегчало дискредитацию армянского национального движения внутри СССР и за его пределами путем представления его как пользующегося методами террора.

Многочисленные допросы по делу Затикяна, проведенные в Армении, вызвали разнотолки среди сочувствующих НОП о том, причастен ли Закитян на самом деле к взрыву. Большинство знавших его категорически отрицают такую возможность. Некоторых следователи убедили в виновности обвиняемых. Но надо сказать, что в этих дебатах речь шла лишь о причастности к взрыву самого Затикяна (отошедшего от НОП) и его подельников, никому из членов НОП не известных. Даже те, кто верил в их вину, не сомневался в полной непричастности к терроризму НОП и никто не предлагал ее жертвенный, но мирный путь сменить на путь террора.

Армянское национальное движение продолжается в мирной форме, как призывает НОП.

В декабре 1978 г. и феврале 1979 г. в Ереване были в массовом порядке распространены листовки с критикой Брежнева и советской власти. Листовки были разбросаны в общественных местах и положены в почтовые ящики частных квартир. 27 декабря в жилом доме писателей сотрудники КГБ изымали эти листовки в присутствии владельцев почтовых ящиков. Было распространено несколько тысяч таких листовок (по слухам, видимо, исходящим от самих распространителей – около 30 тысяч), [18] но это вызывает сомнение.

13 июля 1979 г. был арестован руководитель Армянской Хельсинкской группы Эдуард Арутюнян. [19] Его судили в марте 1980 г. «за клевету». Против обыкновения, на суд этот пустили нескольких друзей обвиняемого и даже (случай, неслыханный в советской практике политических судов) разрешили выступить в качестве общественного защитника отцу подсудимого. Арутюнян и сам смело защищался. Его адвокат (Ю. Мкртчян) потребовал оправдания подсудимого. В последнем слове Арутюнян сказал, что отказывается просить что-либо у суда, так как считает это ниже своего достоинства, проклял Брежнева и правительство, потребовав освободить всех узников совести, и сказал, что счастлив тем, что он – правозащитник и арестован только за то, что вел борьбу против «грязных дел советских руководителей…» Приговор – 2,5 года лагеря общего режима. [20] Однако вскоре после окончания срока Эдуарду Арутюняну было предъявлено новое обвинение, и он получил новый срок, разделив судьбу всех участников хельсинкских групп, у которых срок заключения заканчивался после 1980 г. [21]

Разгром Армянской Хельсинкской группы, установившей связь с московскими правозащитниками, сократил, но не оборвал эту связь. Сведения из Армении продолжали поступать в Хронику и после прекращения существования АХГ. Настроения, отраженные в ее документах, не умерли, а поднятые ею проблемы ждут решения.

Национальные чувства находят открытое проявление в интересе к национальной истории и культуре – к родному языку, народной музыке, а также к церкви (пожалуй, именно не к религии, а к церкви как институту национальной культуры).

Продолжается и подпольная деятельность по пути, проложенному НОП.

14 мая 1980 г. был арестован по обвинению в участии в подпольной организации Александр Маначурян. В отличие от большинства деятелей НОП, он – не юноша (1929 г.р.). Отец Маначуряна был министром связи Армении; его арестовали в 1937 г. и он погиб в лагере. Александр Маначурян был старшим научным сотрудником Армянской Академии наук, специалистом по средневековой армянской эпитафике, он публиковался в СССР и за рубежом, бывал в заграничных командировках, что является верным признаком успешной карьеры и доверия властей.

Суд (март 1981 г.) инкриминировал Маначуряну, кроме участия в «антисоветской» организации вместе с учителями сельских школ Смбатом Мелконяном и Ашотом Апикяном, еще и авторство «антисоветских» статей: «Все о национальном вопросе» и «Империализм». [22] Неизвестно, были ли подсудимые членами НОП или создали отдельную организацию.

Почти одновременно с этим судом в Ереване состоялся еще один такой же суд – над 5-ю участниками подпольного «Союза молодых армян»: Мрзпетом Арутюняном (1940 г.р.), Вартаном Арутюняном (1960 г.р.), Ишханом Мкртчяном (1957 г.р.), Самвелом Егиазаряном (1959 г.р.) и Оганесом Агабабяном (1958 г.р.). Члены Союза писали и распространяли стихи, в которых «воспевалась идея независимой и свободной Армении».

Идеологом и вдохновителем Союза обвинение представило Мрзпета Арутюняна (брата основателя НОП, а позднее – участника АХГ Шагена Арутюняна), практическим руководителем – Ишхана Мкртчяна.

Мрзпет Арутюнян заявил на суде, что целью Союза молодых армян является пропагандирование выхода Армении из состава СССР. Но в отличие от политически нейтральной НОП, Союз ориентировался на партию Дашнакцутюн. Арутюнян сказал, что в будущей независимой Армении компартия была бы поставлена вне закона. В последний день суда подсудимые требовали отправить приветственную телеграмму президенту США Р. Рейгану.

«Он останется верным своим обещаниям».

Возможно, группа Маначуряна была как-то связана с Союзом молодых армян (во всяком случае, следствие стремилось представить доказательства такой связи).

Аресты и суды по политическим мотивам продолжались в Армении и в 1982-1983 гг. В 1982 г. были осуждены члены НОП Ашот Навасардян и Азат Аршакян. [23] В 1983 г. были осуждены трое: геолог, сотрудник Академии наук Георгий Хомизури (1940 г.р.) – за авторство самиздатской работы «История Политбюро КПСС» и за распространение самиздата – преподаватели Ереванского университета филолог Рафаэль Папаян (1946 г.р.) и лингвист Эдмунд Аветян (1950 г.р.). [24] Этих троих не обвиняли в принадлежности к НОП, но их самиздатская деятельность способствовала распространению тех же идей, которые воодушевляют членов НОП. Заметно, что в 80-е годы социальный статус и возраст активистов армянского национального движения повысились. Основным требованием армянских патриотов остается независимость Армении. Поскольку возможность достижения этой цели в обозримом будущем маловероятна, а репрессии за поддержку этой цели жестоки, то движение обречено на малочисленность, однако подавить его все-таки не удается – арестованных энтузиастов сменяют новые, что указывает на укорененность этой идеи в армянском народе.

 

Примечания

1. Архив Самиздата Радио «Свобода», Мюнхен (АС), № 1214, т. 24.

2. АС № 3798, вып. 45/79.

3. АС № 1217, т. 24; сообщение очевидца Александра Малахазяна.

4. АС № 1216, т. 24.

5. Сообщение очевидца Александра Малахазяна.

6. АС № 1216, т. 24.

7. АС № 3119, вып. 4/78.

8. «Хроника текущих событий», #№ 16-17, Амстердам, Фонд им. Герцена, 1979, вып. 16, с.с. 11-12.

9. «Хроника текущих событий» (ХТС), Нью-Йорк, изд-во «Хроника», вып. 34, с.с. 13-14; «Дело Айрикяна», изд-во «Хроника», 1977.

10. АС № 3119, вып. 4/78.

11. Там же.

12. АС № 2285, вып. 41/75; ХТС, вып. 43, с. 23; АС № 3075, вып. 32/77.

13. Сборник документов Общественной группы содействия выполнению Хельсинкских Соглашений в СССР, Нью-Йорк, изд-во «Хроника», вып. 4, с.с. 69-77.

14. ХТС, вып. 48, с.с. 31-36.

15. ХТС, вып. 44, с.с. 39-42; вып. 48, с. 44.

16. ХТС, вып. 52, с.с. 5-14; вып. 56, с.с. 145-152.

17. Сборник документов Общественной группы содействия…, вып. 6, с. 68; ХТС, вып. 52, с.с. 13-14.

18. АС № 3712, вып. 32/79.

19. ХТС, вып. 53, с. 80.

20. ХТС, вып. 56, с.с. 70-72.

21. «Вести из СССР. Права человека», под ред. Кронида Любарского, Мюнхен – Брюссель, 1983, вып. 6 № 1.

22. ХТС, вып. 57, с. 61; вып. 62, с.с. 75-77.

23. ХТС, вып. 64, с.с. 39-40.

24 «Вести из СССР», 1982, вып. 23/24, № 5; 1983, вып. 15, № 2.

 

 

ГРУЗИНСКОЕ НАЦИОНАЛЬНОЕ ДВИЖЕНИЕ

С Х века Грузия была единственной на Кавказе христианской страной, сохранявшей государственную самостоятельность, а с XIV века, после падения Византии, – единственным самостоятельным христианским государством на всем юго-востоке, завоеванном мусульманами. Естественно, со времен освобождения русских княжеств из-под власти Орды Грузия тяготела к ним как к родственным по вере.

Однако опора на русских против мусульманских соседей несколько раз вызывала разочарование грузин отсутствием обещанной помощи в нужный момент. Так было во времена Петра I в войне с Персией и во времена Екатерины II в войне с Турцией.

В 1783 г. грузинский царь Ираклий, видя невозможность сопротивления мусульманской экспансии, отдал Грузию под покровительство России. Используя безвыходное положение Грузии, русские императоры нарушили договоренность, по которой верховная власть в Грузии оставалась за грузинской династией и сохранялась ее самостоятельность во внутренних делах. Грузия была превращена в «Тифлисскую губернию» и там проводилась русификаторская политика. Большое раздражение в Грузии вызвало переселение в 1828 г. в южные ее области 30 тыс. армян, совершенное по приказу русского управителя Грузии графа Паскевича. Преобладание армянского населения в этих областях породило в дальнейшем притязания армянских националистов на присоединение этих областей к Армении в ее «исторических границах».

После революции 1917 г. Грузия ненадолго обрела самостоятельность. Грузинское государство возглавили меньшевики. Они были в Грузии наиболее влиятельной из оппозиционных сил, в то время как большевики были малочисленны.

В 1921 г. меньшевистское правительство было свергнуто советскими войсками, призванными «на помощь» грузинскими большевиками во главе с Серго Орджоникидзе. Меньшевистское правительство отправилось в эмиграцию.

Грузинские большевики, придя к власти, не приобрели популярности в народе. Особое возмущение вызывал их «интернационализм», проявившийся в передаче северо-восточной части Грузии Азербайджану. Эти области до сих пор входят в Азербайджанскую ССР и живущие там грузины постоянно страдают от национальной дискриминации со стороны азербайджанских властей и азербайджанского населения.

В 1922 г. патриарх грузинской православной церкви Амврозий выступил с письмом, в котором заявил о порабощении Грузии советской Россией. В 1924 г. в Грузии поднялось восстание за отделение. Оно было жестоко подавлено.

С тех пор советская власть прочно укрепилась в Грузии, но национальная ущемленность, окрашенная антирусской и антиармянской неприязнью, сохраняется. В сталинское время сепаратистские мечтания не проявлялись вовне из-за периодических кровопусканий, которым, вопреки распространенному в СССР мнению, Грузия подвергалась ничуть не меньше, чем остальные республики.

Из-за систематических искажений истории Грузии с древнейших времен до наших дней во всей разрешенной в СССР литературе, из-за физического уничтожения носителей сепаратистских требований и антибольшевизма поколения грузин, выросшие в сталинское время, сохранив традицию неприятия советских реалий, утратили его лозунги, его дух. 9 марта 1956 г. в Грузии произошло массовое политическое выступление – многотысячная молодежная демонстрация в Тбилиси. Но лозунги демонстрантов были в основном просталинские: национальная ущемленность проявилась в протесте против разоблачений Сталина на ХХ съезде КПСС как «антигрузинских». Демонстрация эта, которая была одним из первых открытых политических выступлений в СССР в послесталинское время, закончилась трагически: против демонстрантов были пущены танки, было много жертв. [1]

После этого открытые массовые выступления в Грузии не повторялись более 20 лет, но национальное движение не прекратилось. Аффектированные национальные чувства, антирусская и антиармянская антипатии распространены во всех слоях общества. В низах городского населения они сохраняют просталинскую окраску. Среди интеллигенции, наоборот, Сталин непопулярен.

Основной силой национального движения в Грузии является учащаяся молодежь – студенты. Наиболее ярко эти настроения проявляются в Тбилиси, центр их – Тбилисский университет.

С середины 60-х годов распространенной формой выражения неприятия нынешнего положения в Грузии среди студенчества и интеллигенции стало обращение к церкви. Особенно заметен наплыв такого рода прихожан в пасхальные праздники. В эти дни церкви переполнены. Молодежь стала посещать проповеди патриарха. Нельзя сказать, чтобы это увлечение объяснялось интересом к христианским ценностям – скорее, это была мода, вызванная обостренным национальным чувством. Новообращенным свойственно восторженное почитание всего грузинского. Большинство новообращенных воспринимает церковь главным образом как институт национальной культуры. В 50-е годы грузинская православная церковь была свободнее русской, ее патриархи занимали более независимую позицию и в административных делах, и в проповедях. Патриарх Ефрем II, возглавлявший грузинскую церковь с 1960 по 1972 гг., в своих проповедях нередко обращался к патриотизму верующих. Однако возрастание популярности церкви вызвало ужесточение контроля со стороны властей, и прихожане заметили, что проповеди и высших иерархов, и священников становятся все более осторожными, безликими, и раздражались на патриархию.

В 1972 г. патриарх Ефрем II умер. Его преемником стал Давид V, крайне непопулярный из-за того, что он в своих проповедях постоянно прославляет коммунизм и советскую власть, что большинство воспринимает как угодничество перед Москвой. [2]

Патриотический и антирусский настрой является хорошим тоном во всех слоях, даже у высокопоставленных партийных и правительственных чиновников. Его придерживаются и те, кто на самом деле верно служит Москве. Э. Шеварнадзе, нынешний секретарь ЦК КП Грузии, получив этот пост, стремился создать впечатление, что его ревностность в исполнении приказов Москвы – лишь маска, под которой он прячет грузинский патриотизм, чтобы вернее послужить Грузии.

Основной патриотической заботой грузинской интеллигенции является сохранение грузинской культуры. Усилия направлены на борьбу против искажения грузинской истории, в официальной версии которой замалчиваются события, свидетельствующие о стремлении грузин к независимости в какой бы то ни было период их истории, а также меньшевистские, антибольшевистские тенденции в ее новейшей истории. Свидетельства о былом могуществе Грузии, о древности ее культуры и независимом характере грузин чрезвычайно популярны, книги и статьи с такими свидетельствами стараются опубликовать, несмотря на цензурные препоны. Но особенно массовую базу имеет сопротивление насаждению русского языка в Грузии. Здесь, как и в других республиках, в 70-е годы русификаторская тенденция усилилась: увеличилось число часов на изучение русского языка в школьных программах за счет соответственного сокращения занятий по родному языку, постепенно преподавание остальных предметов переходит с грузинского на русский. Все шире внедряется русский язык в высших учебных заведениях, в научной и культурной жизни. Наиболее известные открытые выступления в защиту грузинского языка – речь писателя Нодара Цулейкириса на встрече писателей с первым секретарем ЦК КП Грузии Э. Шеварнадзе и письмо Р. Джапаридзе к Э. Шеварнадзе. [3]

Национальные страсти прорвались наружу весной 1978 г. в Тбилиси именно в связи с насильственным насаждением русского языка. Основную массу протестовавших и на этот раз составляли студенты.

Непосредственным поводом для выступления было предложение внести изменение в статью 75 в проекте новой конституции Грузии. Прежняя соответствующая статья гласила, что грузинский язык является государственным языком Грузинской ССР. Новая статья звучала так:

«Грузинская ССР обеспечивает употребление в государственных и общественных органах, культурных и других учреждениях русского языка и осуществляет всемерную заботу о его развитии. В Грузинской ССР на основе равноправия обеспечивается свободное употребление во всех органах и учреждениях русского, а также других языков, которыми пользуется население. Какие-либо привилегии или ограничения в употреблении тех или иных языков не допускаются».

24 марта республиканская газета «Заря Востока» напечатала проект ст. 75 в новой конституции.

Сессия Верховного Совета Грузинской ССР для утверждения новой конституции была назначена на 14 апреля. Перед этим состоялось «всенародное обсуждение» проекта. Газеты были завалены предложениями оставить статью 75 без изменений, сохранить грузинский язык в качестве государственного. Среди выдвинувших это предложение был 80-летний академик-языковед Шанидзе. В Тбилисском университете и во многих других учебных заведениях стали собирать подписи под его предложением. За несколько дней до открытия сессии Верховного Совета в университете и других местах появились листовки, призывающие выйти 14 апреля на демонстрацию с требованием оставить в новой конституции положение о грузинском языке как государственном языке Грузии.

Вечером 13 апреля первый секретарь КП Грузии Э. Шеварнадзе выступил на собрании деканов университета. Он призывал их отговорить молодежь от демонстрации, напоминая о расстреле демонстрации в Тбилиси в 1956 г.

– Берегите нашу молодежь, наш золотой фонд, – воскликнул он. Стало известно, что 8-й полк внутренних войск приведен в боевую готовность. И тем не менее демонстранты собрались у здания университета и прошли через центр города к Дому правительства.

Они несли лозунги со словами «Родной язык!», читали стихи грузинских классиков, восхваляющие родной язык. Вдоль пути демонстрации с интервалом в 10 метров стояли солдаты и милиционеры. Большинство милиционеров в Тбилиси – осетины, но в этот день они были заменены милиционерами-грузинами из провинции – видимо, во избежание трений между демонстрантами и милицией на национальной почве. Все милиционеры были без оружия. На пути демонстрации к Дому правительства несколько раз ей преграждали путь цепи милиционеров, сцепившихся локтями. В голове колонны шли молодые мужчины, они телами разрывали милицейские цепи. Последний заслон состоял из поставленных поперек улиц грузовых машин для развозки хлеба. Одну из них убрали – вынесли ее на руках. Так удалось пройти к Дому правительства наиболее решительной части демонстрантов – около 10 тыс. человек. Остальные были отсечены милицией и остались около университета, но не расходились.

Прорвавшиеся к Дому правительства демонстранты остановились перед зданием: кто-то предупредил организаторов демонстрации, что за последней цепью безоружных милиционеров скрыты солдаты с пулеметами, которые имеют приказ стрелять, если демонстранты сделают попытку войти в здание, где заседала чрезвычайная сессия Верховного Совета Грузии.

Над толпой на площади появились странного вида плакаты: девушки из мединститута порвали на полотнища свои белые халаты и губной помадой написали на них требование сохранить грузинский язык в качестве государственного. Это же требование скандировали тысячи голосов.

Из Дома правительства были переданы листовки с компромиссным текстом ст. 75: грузинский язык предлагалось назвать республиканским. Демонстранты стали жечь листовки и продолжали скандировать: «Государственный!» Тогда были включены репродукторы, транслировавшие на площадь ход заседания Верховного Совета. Э. Шеварнадзе начал свое выступление с того, что правительство серьезно обсуждало текст ст. 75 и «советовалось с Москвой». Эти слова вызвали обструкцию на площади.

Наконец, через репродукторы передали: чрезвычайная сессия Верховного Совета Грузинской ССР приняла решение оставить ст. 75 без изменений. Это известие было встречено общим ликованием перед Домом правительства и…15-минутной овацией делегатов Верховного Совета в зале заседаний!

Около 3 часов дня к демонстрантам у здания университета подъехала милицейская машина. Из нее кто-то прокричал в мегафон:

– Ваше предложение принято! Сейчас это объявят по телевидению!

Затем с таким же сообщением выступил министр внутренних дел. Он просил демонстрантов разойтись, но они продолжали ждать.

– Хоть раз в жизни поверьте! – воскликнул министр.

Наконец, выступил Шеварднадзе. Он зачитал текст утвержденной ст. 75, который начинался со слов:

«Государственным языком Грузинской ССР является грузинский язык».

Далее следовал полностью текст, приведенный в «Заре Востока». После этого демонстранты стали расходиться». [4]

Очевидно, что эта демонстрация не была стихийной. Она была подготовлена путем распространения листовок, в которых предлагалось время и место сбора, путь демонстрации, ее лозунги – кто-то заранее продумал все это. Однако инициаторы демонстрации не были оформленной группой. Демонстрацию подготовил дружеский круг студентов университета. Среди них выделяется Тамрико Чхеидзе, студентка 3-го курса исторического факультета, дочь известного кинорежиссера, директора «Грузия-фильм». По заявлению отца в КГБ накануне демонстрации («Спасите дочь – погибает!») – у Тамрико был проведен обыск и изъяты листовки с призывом к демонстрации. Однако ни она, никто другой за эту демонстрацию не поплатились – никто не был даже исключен из университета. Видимо, защитило молодых энтузиастов общее сочувствие (а, возможно, и «номенклатурность» их родителей). Единственный арестованный в связи с демонстрацией 14 апреля – кинооператор Автандил Имнадзе, осуществлявший съемку событий того дня. Между тем в Грузии существовали открытые общественные ассоциации – Инициативная группа защиты прав человека в Грузии (с 1974 г.) и Грузинская Хельсинкская группа (с 1977 г.), но они не имели непосредственного отношения к студенческому движению и не похоже, чтобы эти группы вообще имели широкую поддержку. Они выглядели как вызванные к жизни энергией горсточки единомышленников.

Инициативная группа, видимо, была создана по образцу московской (на это указывает совпадение названий – см. главу «Правозащитное движение», стр. 215-217) после знакомства ее будущих членов с московскими правозащитниками.

Ее составили несколько интеллигентов-гуманитариев: литературовед Звиад Гамсахурдиа, музыковед Мераб Костава, регент церковного хора Валентина Пайлодзе. Видимо, были еще какие-то участники, но полный список членов группы неизвестен.

Ведущую роль в Инициативной группе Грузии играл Звиад Гамсахурдиа, член Союза писателей Грузии, сын «живого классика» грузинской литературы Константина Гамсахурдиа, который в 20-е годы отбыл срок на Соловках, но затем был всячески обласкан властями. Благодаря связям отца, Звиад был вхож к людям, занимавшим высокие посты в грузинском партийном и правительственном аппарате. Звиад Гамсахурдиа был одним из первых новообращенных грузинской православной церкви.

С 1965 г. он принимал деятельное участие в церковной жизни, стал членом церковного совета тбилисского храма Сиони. С 1974 г. он поддерживал регулярные отношения с московскими правозащитниками, благодаря чему информация о Грузии стала постоянно появляться в «Хронике текущих событий» (см. главу «Правозащитное движение», стр. 210-212). Он же был автором большинства самиздатских правозащитных документов из Грузии, ставших известными в Москве и на Западе.

После смерти патриарха Ефрема II, с которым у Гамсахурдиа были личные связи, он тесно вовлекся в жизнь патриархии. В церковных кругах ходили слухи, будто Давид V получил патриаршество незаконно, уничтожив завещание умершего патриарха, по которому его место должен был занять другой епископ; что за патриаршее место Давид дал полумиллионную взятку жене тогдашнего первого секретаря КП Грузии Мжаванадзе и долгое время делил свое жалование с уполномоченным по делам религий при грузинском Совете министров. [5]

Это вполне вписывается в общую обстановку Грузии, где коррупция пронизала все общество сверху донизу. Как раз в 1962 г., вскоре после смерти патриарха Ефрема II и назначения Давида V, Мжаванадзе был снят с поста именно за взяточничество, превзошедшее пределы, в которых это терпели московские власти. Сменивший его на посту первого секретаря ЦК КП Грузии Э. Шеварнадзе объявил войну коррупции, подпольной экономике и другим видам незаконных доходов. Из закрытого письма ЦК, зачитываемого тогда на партийных собраниях, в самиздат попали сведения, что с 1972 по 1974 гг. в ходе этой борьбы в Грузии были арестованы 25 тысяч человек, в том числе 9,5 тысяч членов партии, около 7 тысяч комсомольцев и 70 работников милиции и КГБ. [6]

Как раз перед началом этих массовых арестов произошло ограбление патриархии. Исчезли очень дорогие вещи, в том числе старинные, представляющие художественную и историческую ценность. Сторож и несколько других свидетелей указывали на причастность к ограблению секретаря патриархии Кератишвили (епископ Гайоз). По их заявлению прокуратура начала расследование, которое подтвердило показания верующих. Однако несмотря на усилия следователя Давида Коридзе дело замяли. Докладная записка Коридзе распространилась в Тбилиси, а затем попала в «Хронику текущих событий» [7] и за границу, где появились соответствующие публикации сначала в грузинской газете «Трибуна свободы» в Париже (№ 6 1974 г.), а затем в английской печати (лондонский «Таймс» и журнал «Религия в коммунистических странах», 1975 г.). О событиях в грузинской патриархии передали сообщение радиостанции, работающие на СССР. Регент церковного хора Валентина Пайлодзе, участвовавшая в разоблачениях, была арестована в марте 1974 г., еще до начала «шума» на Западе. Ее обвиняли в рассылке анонимных писем с «клеветой на советский строй и угрозами» в различные официальные инстанции Грузии и деятелям культуры.

Пайлодзе отрицала свою причастность к этим письмам и утверждала, что ее арест – это расправа высшего грузинского духовенства с ней как с опасным свидетелем преступлений в патриархии. 24 июня Пайлодзе была осуждена на 1,5 года лагеря общего режима. [8] Около суда собралась группа грузинских интеллигентов, в том числе очень известные среди своих соотечественников.

Однако дело об ограблении патриархии не вызвало широкой общественной поддержки, эти проблемы интересовали лишь узкий круг близких к патриархии людей. То же самое можно сказать о другой проблеме, поднятой в нескольких самиздатских документах, подписанных Гамсахурдиа, – о разрушении памятников старины в Грузии. [9]

В 1975 г. Гамсахурдиа опубликовал в самиздате отчет о судебных процессах по поводу пыток в следственных тюрьмах Грузии над людьми, попавшими под следствие по экономическим делам.

Еще в 1974 г. «Хронике» стала известна жалоба осужденного за взятку Карло Цулая, который сообщал, что показания его и его подельника вынудил шантажом и истязаниями заключенный Цирекидзе, действовавший по заданию работников тюрьмы. Описанные в жалобе факты были чудовищны до неправдоподобия, и «Хроника» не решилась опубликовать их, усомнившись в их достоверности. Однако в апреле 1975 г. в Тбилиси состоялся суд над заключенными Цирекидзе и Усупяном, которые забили насмерть находившегося в тюрьме под следствием Исмайлова. Судья разрешил Звиаду Гамсахурдиа подробно ознакомиться с материалами дела. Из материалов стало ясно, что пытки в следственных изоляторах Грузии – реальность.

Цирекидзе и Усупяна многократно осуждали за различные уголовные преступления. Их годами держали в следственном изоляторе в Тбилиси, не отправляя в лагеря, чтобы следователи могли использовать их услуги при дознаниях. Им платили за избиения водкой и наркотиками. В Тбилисской тюрьме в корпусе № 2 были специальные 10 камер, куда сажали агентов вместе с их жертвами.

В связи со скандальной оглаской позднее были привлечены к суду начальник и несколько сотрудников Тбилисской тюрьмы. Из репортажа об их процессе явствует, что суд стремился скрыть масштабы злодеяний, сосредоточившись на трех-четырех избиениях, хотя Цирекидзе показывал, что он «раскрыл» с помощью избиений более 200 дел. [10]

Но и эта проблема, поднятая Гамсахурдиа, не имела заметного общественного резонанса в Грузии.

Большой отклик вызвала деятельность Виктора Рцхеладзе, сотрудника Министерства культуры Грузии. Он занялся проблемой месхов. Месхи – грузинская народность на юге Грузии, принявшая в годы господства турок ислам. В 1944 г. месхи оказались среди депортированных Сталиным народов. С середины 1950-х годов они стали активно добиваться возвращения на родину (см. главу «Месхи»).

В июне 1976 г. В. Рцхеладзе побывал в Кабардино-Балкарии, где осела часть депортированного народа, выступал на митинге, устроенном месхами, и от имени грузинской интеллигенции обещал им помочь в их борьбе. Рцхеладзе написал статью «Трагедия месхов», распространявшуюся в самиздате. По его инициативе месхи собрали подписи под обращением с требованием вернуть им родину. Это обращение было передано в Московскую Хельсинкскую группу, в результате чего появился документ № 18 МХГ о месхах. [11]

В январе 1977 г. была создана Грузинская Хельсинкская группа – тоже, как и Инициативная группа, по образцу Московской. Кроме Гамсахурдиа, Коставы и Рцхеладзе, в Грузинскую Хельсинкскую группу вошли еще 4 человека, в том числе – братья Исай и Григорий Гольдштейны, тбилисские евреи-отказники. ГХГ успела издать лишь один документ – протест против увольнения с работы В.Рцхеладзе за его помощь месхам. [12]

7 апреля 1977 г. были арестованы Гамсахурдиа и Костава, несколько позже – Рцхеладзе и Григорий Гольдштейн. Эти аресты сопровождались шумной кампанией в прессе, всячески порочившей арестованных и сочувствовавших им. [13]

В мае 1977 г. в Тбилисском университете и в Политехническом институте были расклеены листовки в защиту арестованных. Но надо отметить, что в листовках упоминались лишь члены Группы – грузины, без Г. Гольдштейна. Во время демонстрации в Тбилиси весной 1978 г. были выкрики «Свободу Гамсахурдиа!», но все это выглядит скорее как проявление национальной симпатии, чем солидарность с платформой Группы, определявшейся ее названием – «Хельсинкская».

Летом 1978 г. состоялись суды над членами ГХГ. И Гамсахурдиа, и Рцхеладзе публично раскаялись в своей деятельности, что весьма снизило их популярность среди соотечественников. Приговоры были довольно мягкими: по 2 года ссылки недалеко от Грузии. Гамсахурдиа вернулся в Тбилиси летом 1979 г. и получил место старшего научного сотрудника в Институте грузинского языка. [14]

Кроме независимых общественных ассоциаций, неофициальные мнения отразил грузинский самиздат. Первым самиздатским документом, распространившимся в Грузии, была докладная записка следователя Коридзе по делу об ограблении грузинской патриархии, датированная 19 марта 1973 г. С 1974 г., прежде чем в Грузии возник собственный самиздат, там появился русскоязычный самиздат и тамиздат: «Хроника», произведения А.Д. Сахарова, А.И. Солженицына и т.д., в том числе размноженные типографским способом.

В 1975 г. в Тбилиси стал выходить самиздатский литературно-публицистический журнал на грузинском языке «Золотое руно» («Окрос Сацмиси»). Редактором этого журнала был тот же Гамсахурдиа – его имя стояло на обложке. Журнал помещал литературные произведения, отвергнутые цензурой по идеологическим соображениям. В публицистической части главной темой были стеснения грузинской культуры, прежде всего – грузинского языка. В вышедших в свет четырех выпусках «Золотого руна» были опубликованы статьи грузинских историков, филологов и т.д. о богатстве грузинской национальной культуры и ее нынешнем плачевном состоянии в связи с откровенным пренебрежением, а то и препятствованием властей ее сохранению и развитию. [15]

С 1976 г. стал выходить еще один самиздатский журнал на грузинском языке – «Вестник Грузии» («Сакартвелос моамбе»). Его редакторами были З. Гамсахурдиа и М. Костава. Целью «Вестника» была информация

«…как о злободневных национальных и социальных проблемах, так и об общей обстановке в СССР». [16]

Среди материалов о событиях в Грузии, помещенных в «Вестнике» выделяется сообщение о взрывах и пожарах, очень частых в Грузии в 1975-1976 гг. Подавляющее большинство их было инспирировано должностными лицами, стремившимися скрыть хищения. Однако три взрыва – в Сухуми перед зданием обкома партии, в Кутаиси в городском сквере и в Тбилиси на площади перед зданием Дома правительства – имели политическую подоплеку. Они были подготовлены не организацией, а одиночкой – Владимиром Жвания (он был расстрелян вскоре после суда в январе 1977 г.), и, к счастью, не вызвали подражаний. [17]

Но не вызвали подражаний и открытые независимые правозащитные ассоциации. Видимо, «камерность» тематики Инициативной группы и Грузинской группы «Хельсинки», а также слабость, проявленная Гамсахурдиа и Рцхеладзе на суде, снизили привлекательность такого пути. Во всяком случае, в Грузии больше не было попыток создания открытых общественных ассоциаций. В то же время в 1980 г. была раскрыта подпольная грузинская ассоциация – единственный случай за весь рассматриваемый более чем 15-летний период.

29 сентября 1980 г. перед Верховным Судом Грузинской ССР предстали три молодых грузина из г. Рустави: Важа Жгенти (1943 г.р., инструктор общества «Знание» на металлургическом заводе), Зураб Гогия (1946 г.р., зав. отделом писем в городской газете) и Вахтанг Читанава (1944 г.р., зам. директора профтехучилища по воспитательной работе). Им вменяли в вину листовки с призывом к освобождению Грузии, распространявшиеся в Рустави, Тбилиси, Гори и других грузинских городах. Таким образом, в Грузии, в отличие от других республик, открытые ассоциации предшествовали подпольной. [18] Однако основным руслом грузинского национального движения остаются открытые коллективные выступления в защиту родного языка и культуры, не направляемые никакой оформленной организацией – ни открытой, ни подпольной, и в нем участвует не только студенческая молодежь.

В 1980 г. 364 представителя грузинской интеллигенции, в том числе несколько членов Академии наук, подписали протест против постановления, по которому диссертации на соискание ученой степени должны быть написаны по-русски и защита их должна осуществляться на русском языке. [19] (Таким образом власти если не в конституции, то явочным порядком продолжают пробивать путь русскому языку и в школьных, и в институтских программах, время от времени «обезвреживая» противников русификации).

23 октября 1980 г. был арестован и помещен в психбольницу Николай Самхарадзе (1915 г.р.), известный тем, что еще в 1958 г. выступил против упразднения изучения истории Грузии в грузинских школах и обвинил Москву в шовинистической политике. После этого он провел год в психбольнице и на долгие годы лишился работы. Вскоре после ареста Самхарадзе в Тбилиси появились листовки:

«Свободу борцам за независимость Грузии – Коставе, Имнадзе, Самхарадзе!» [20]

В начале апреля 1981 г. из Тбилисского университета был уволен преподаватель грузинской литературы Акакий Бахрадзе, очень популярный благодаря своей патриотической позиции. 23 марта около тысячи студентов вышли на демонстрацию в его защиту – Бахрадзе был восстановлен на работе. [21]

Через неделю в Тбилиси состоялась демонстрация (несколько сот участников) перед зданием Верховного Совета Грузии, где происходил республиканский съезд писателей. Демонстранты беспрепятственно донесли до цели лозунги с требованиями расширить курс грузинской истории в школах и институтах, охранить грузинский язык от вытеснения русским. К ним вышел присутствовавший на съезде Э. Шеварнадзе. Ему вручили петиции – на его имя и для Брежнева. Затем Шеварнадзе беседовал с несколькими представителями демонстрантов и выразил сочувствие их требованиям. Он обещал встретиться с ними вне Дома правительства 14 апреля – в годовщину знаменитой демонстрации. После этого демонстранты разошлись.

Шеварнадзе сдержал обещание лишь частично: он явился для встречи в университете, но не 14 апреля, а 20-го, и в аудиторию, куда заранее были собраны не участники демонстрации, а комсомольские активисты. Лишь после бурных протестов представители демонстрантов были допущены на эту встречу. [22]

В начале 1981 г. в Тбилиси состоялась еще одна демонстрация – несколько сот грузинских студентов из Абхазии, специально приехавших в грузинскую столицу. Они протестовали против ущемления прав грузин в Абхазии (которая входит в состав Грузинской ССР как автономная республика). В столице Абхазии Сухуми был открыт университет, в котором имелось отделение русского языка и культуры и такое же абхазское отделение, но не было грузинского. [23]

Между тем тбилисские активисты перенесли свои демонстрации из Тбилиси в древний грузинский город Мцхету, отделенный от Тбилиси рекой Курой. Первая демонстрация в Мцхете состоялась в Вербное воскресенье 1981 г. (14 апреля). Чтобы помешать демонстрации, было прервано движение общественного транспорта из Тбилиси в Мцхету. На дорогах были выставлены милицейские патрули. Но около 200 человек все-таки добрались до цели – кто пешком в обход дорог, кто – на плоту через Куру.

Демонстранты собрались в храме Мцхеты и, стоя на коленях, со свечами в руках, молились за Грузию. Они дали клятву не прекращать борьбу до полного удовлетворения их требований. Было решено ежегодно собираться для моления за Грузию 14 апреля – в память о демонстрации 1978 г., когда удалось отстоять государственный статус грузинского языка.

Перед собравшимися выступили два проповедника: один призывал их успокоиться и покориться властям, другой напоминал о славном прошлом и о замечательных традициях грузинского народа. Покинув храм, собравшиеся составили петицию патриарху грузинской православной церкви с требованием отстранить от службы первого проповедника и отправились в Сионский собор Тбилиси, где патриарх проводил в тот день службу, чтобы вручить ему петицию. [24]

12 октября 1981 г. в Мцхете около храма собралось около 2 тыс. человек – все с теми же протестами против сокращения уроков грузинского языка в учебных заведениях Грузии. В связи с этой демонстрацией были задержаны Звиад Гамсахурдиа, Тамрико Чхеидзе и еще несколько человек, но их в тот же день отпустили, однако начали следствие по делу о «хулиганстве». Во второй половине января 1982 г. состоялся суд над Тамрико и ее подругами Маринэ Кошкадзе, Наной Какакбадзе, Маринэ Багдавадзе и Ираклием Церетели. До суда все они находились на свободе. Суд признал их виновными и приговорил к 5 годам заключения каждого, но условно, т.е. оставив их на свободе до первого нарушения закона. [25]

В мае 1982 г. Мераб Багдавадзе, отец активистки грузинского студенческого движения Маринэ Багдавадзе, был арестован по грубо сфабрикованному обвинению в «нападении на представителя власти». Следователи открыто говорили, что дело заведено по приказу «сверху» для давления на Маринэ и ее друзей. Суд приговорил Мераба Багдавадзе к 3 годам лишения свободы. Маринэ объявила голодовку – вплоть до освобождения отца. И его освободили по решению кассационного суда, осудив условно. [26] Незадолго до этого был помилован и вернулся в Тбилиси Автандил Имнадзе, осужденный за киносъемку демонстрации 14 апреля 1978 г. [27] Однако Мераб Костава, находившийся в послелагерной ссылке, в ноябре 1981 г. был арестован по такому же обвинению, как М. Багдавадзе – «нападение на представителя власти», тоже сфабрикованному, и осужден на 5 лет лагеря. [28] Против этой расправы заявили письменный протест 200 грузинских интеллигентов. Два сотрудника института истории Академии наук Грузинской ССР, подписавших этот протест, были сразу же арестованы на 15 суток каждый по ложному обвинению. Это вызвало такую бурю возмущения, что их освободили раньше срока. [29] Но Костава так и остался в заключении.

В 1983 г. снова аpестовали В. Пайлодзе. На этот pаз она была осуждена на 8 лет заключения. [30]

В 1983 г. большой накал страстей вызвала подготовка празднеств по случаю 200-й годовщины грузинско-русского договора 1783 г., по которому Грузия отдалась под покровительство России. Советская печать превозносила этот акт как проявление величайшей государственной мудрости, обеспечившей счастье грузинского народа. Это оскорбляло грузинских патриотов, считающих этот договор трагическим событием отечественной истории, так как он привел к аннексии Грузии Россией.

В самиздате вышел специальный выпуск журнала «Сакартвело» [31] – о договоре 1783 г. и его последствиях, с выдержками из исторических трудов грузинских историков начала века и самиздатских документов. Кроме того, в Тбилиси и других городах распространялись листовки с призывом к бойкоту празднования этого юбилея. За распространение этих листовок 15 июня в Тбилиси были арестованы Ираклий Церетели (1961 г.р.) и Паата Сагарадзе (1958 г.р.). [32] В начале июля был арестован студент-историк Давид Бердзенишвили (1960 г.р.), по обвинению в редактировании журнала «Колокольня» («Самрекло») – органа «Республиканской партии Грузии» – это первое и единственное упоминание о такой партии. [33] 11 июля состоялась демонстрация (примерно 100 участников) с требованием освободить арестованных. Задержали около 20 демонстрантов, но вскоре большинство отпустили, оставив под арестом пятерых (Т. Чхеидзе, З. Цинцинадзе, Н. Какабидзе, Г. Чантурия и М. Багдавадзе). [34] Таким образом был нанесен первый удар по «новому поколению» активистов грузинского национального движения.

Сравнение событий в Грузии, Литве, Эстонии и на Украине и в других национальных республиках убеждает, что преследования за одну и ту же «провинность» перед властями весьма различаются по республикам. При этом очевидно, что повсюду жестокость репрессий обратно пропорциональна массовости движения в его открытых формах.

 

Примечания

1. Архив Самиздата, Радио «Свобода», АС № 1830, вып. 41/74.

2. Там же, № 2581, вып. 28/76, с. 15.

3. Там же № 2583, вып. 23/76; № 4638, вып. 19/82.

4. «Хроника текущих событий» (ХТС), Нью-Йорк, изд-во «Хроника», вып. 49, с.с. 82-84; вып. 57, с. 114.

5. АС № 2581, вып. 28/76; № 1821, вып. 39/74.

6. ХТС, вып. 34, с. 69; АС № 2053, вып. 10/75.

7. ХТС, вып. 34, с.с. 54-57; вып. 35, с. 46; АС № 1821, вып. 39/74.

8. ХТС, вып. 34, с.с. 55-57; АС № 1961, вып. 2/75.

9. ХТС, вып. 38, с. 65; ХТС, вып. 42, с.с. 78-79; АС № 2444, вып. 16/76; АС № 2580, вып. 12/77.

10. ХТС, вып. 36, с.с. 28-32; вып. 38, с. 62; вып. 45, с.с. 104-105.

11. ХТС, вып. 41, с.с. 66-67; Сборник документов Общественной группы содействия выполнению Хельсинкских соглашений в СССР, Нью-Йорк, изд-во «Хроника», вып. 3, с.с. 21-23.

12. ХТС, вып. 45, с. 94; АС № 3116, вып. 4/78.

13. ХТС, вып. 45, с.с. 26-28; вып. 46, с.с. 31-33.

14. ХТС, вып. 50, с.с. 22-28; вып. 53, с. 160.

15 ХТС, вып. 38, с.с. 91-92; вып, 45, с. 105.

16 ХТС, вып. 45, с. 105: АС № 2895 (по-грузински).

17 АС № 2869, вып. 11/77.

18 ХТС, вып. 61, с.с. 41-42.

19 АС № 4167, вып. 1/81.

20 ХТС, вып. 61, с. 42.

21. АС № 4638, вып. 19/82.

22. АС № 4640 и 4639, вып. 19/82; ХТС, вып. 63, с.с. 98-101.

23. АС № 4638, вып. 19/82.

24. АС № 4415, вып. 34/81.

25. «Вести из СССР. Права человека», под ред. Кронида Любарского, Мюнхен – Брюссель, 1982, вып. 2, № 7.

26. Там же, вып. 13, № 11; Там же, вып. 14/15, № 17.

27. Там же, 1983, вып. 15, № 21.

28. ХТС, вып. 63, с.с. 206-207.

29. АС № 4682, вып. 25/82.

30. «Вести из СССР», 1983, вып. 10, № 11.

31. АС № 4871, вып. 11/83.

32. «Вести из СССР», 1983, вып. 12, № 8.

33. Там же, вып. 13/14, № 2.

34. Там же.

 

 

КРЫМСКОТАТАРСКОЕ ДВИЖЕНИЕ ЗА ВОЗВРАЩЕНИЕ В КРЫМ

Исторической родиной крымских татар является Крым, и они жили там вплоть до 1944 г.

18 мая 1944 г. вскоре после освобождения Крыма от гитлеровских войск, весь народ крымских татар был обвинен в «измене родине» и выселен из Крыма.

Это было кульминацией преследования крымских татар, начавшегося с момента присоединения Крыма к России в 1783 г. Насчитывавший тогда 4 млн. человек крымскотатарский народ к Октябрьской революции 1917 г. составлял лишь 120 тыс. человек – многие погибли, но еще больше переселилось за море, в мусульманскую Турцию и на Балканы, уезжая целыми деревням. [1]

В советской России Крым получил автономию. В 1921 г. была создана Крымская АССР, что способствовало развитию экономики и культуры крымских татар. К началу второй мировой войны крымскотатарский народ насчитывал 560 тысяч человек. Из них 137 тысяч были мобилизованы в советскую армию, и к 1944 г. 57 тысяч погибли на фронтах. Остальные 80 тысяч находились на фронте. В Крыму в то время проживали 423100 человек, из них около 200 тысяч составляли дети (больше половины из них были сиротами – их отцы погибли на фронте), 178600 – женщины и 44,5 тысячи – мужчины (старики, инвалиды и сражавшиеся с немцами в партизанских отрядах Крыма – крымские татары составляли около 50% партизан в Крыму). Все эти люди без малейшего предупреждения были ночью выгнаны из домов солдатами НКВД, погружены в товарные вагоны, сразу после этого запломбированные, и отправлены в восточные районы СССР (на Урал, в Туркмению, Узбекистан, Казахстан и Киргизию), где их поселили в комендатурах (резервациях) на положении спецпоселенцев. В результате невыносимо тяжелых условий переезда, непривычного климата, голода и скученности в местах ссылки в первые полтора года погибло 195471 человек – 46,2% всех депортированных. После окончания войны сюда же, в ссылку, были отправлены крымские татары, сражавшиеся в рядах советской армии (цифры даны по материалам неофициальных переписей, проведенных активистами крымско-татарского движения на основании массовых опросов в 1966-1974 гг.).

До войны большинство крымскотатарского народа составляли крестьяне, но имелась и крымскотатарская интеллигенция. В местах спецпоселений крымские татары были расселены главным образом в поселках при заводах и фабриках. В режим спецпоселенцев входил запрет покидать пределы поселка, определенного для поселения. Поэтому все крымские татары, независимо от прежней специальности, вынуждены были работать на заводе, имевшемся в их поселке. Занимать руководящие должности не разрешалось даже соответствующим специалистам. Таким образом, крымские татары были превращены в нацию заводских и фабричных рабочих.

Положение их было очень сходно с положением крепостных Уральских заводов начала прошлого века и по правовому положению и по условиям быта. Крымские татары были поселены в бараках, пристройках, хижинах, принадлежавших заводу, с которого они не имели возможности уйти. Как и у крепостных рабочих, расселение крымских татар производилось без учета родственных связей. Часто родители и их взрослые дети оказывались в разных поселках и не имели возможности не только повидаться, но и приехать на похороны – выезд за пределы места поселения грозил длительным лагерным сроком.

Дети крымских татар были лишены школ на родном языке, народ не имел в местах ссылки никаких институтов национальной культуры, не имел прессы на своем языке. И надо всеми тяготело огульное обвинение в «измене родине», его разделяли и семьи крымских татар, погибших на фронте, и дети, родившиеся после войны. В Крыму после депортации его исконных насельников были уничтожены памятники их материальной и духовной культуры. Были сожжены все газеты, журналы и книги на крымскотатарском языке, даже сочинения «классиков марксизма». Мечети были разрушены, мусульманские кладбища сравнены с землей, надгробные камни использовались как строительный материал в новых постройках. Татарские названия городов, деревень, улиц заменили русскими. Переписывались наново старые и писались новые исторические труды, в которых искажалась история крымских татар с древнейших времен и до наших дней – так, чтобы вытравить из сознания людей многовековую историю Крыма, неразрывно связанную с крымскими татарами, и опорочить народ.

Крымские татары жили на режиме спецпоселенцев в течение 12 лет – до 1956 г. И в эти годы среди них находились люди, не примирившиеся с депортацией – они бежали в Крым и гибли потом в лагерях. Так же расправлялись с авторами песен и стихов о крымскотатарской трагедии.

Вскоре после ХХ съезда КПСС, 28 апреля 1956 г., вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР (с грифом «без опубликования в печати») – о снятии с депортированных народов режима спецпоселения. Но этот указ не снимал с крымских татар обвинения в измене родине и оставлял в силе запрет на возвращение в Крым. Крымским татарам были выданы паспорта, но при выдаче паспорта с каждого потребовали расписку, что он отказывается от претензий на имущество, оставленное в Крыму в момент выселения. Без такой расписки паспорт не выдавался. [3]

ХХ съезд КПСС, на котором были осуждены «ошибки периода культа личности» и говорилось о восстановлении «ленинских принципов демократии», а также Указ 1956 г., ввиду его недостаточности для исправления беззаконий, которые были допущены по отношению к крымским татарам, дали толчок крымскотатарскому движению за возвращение в Крым.

Участники этого движения делят его на три этапа:

– 1956-1964 гг. – становление движения;

– 1964-1969 гг. – период наибольшей активности;

– с 1970 г. – кризис движения. [4]

Инициаторами движения крымских татар в первый период были их соотечественники – бывшие партийные и советские работники, ветераны войны и труда, т.е. бывшая крымскотатарская элита, которая в спецпоселениях была низведена до общего уровня. Искренне поверив решениям ХХ съезда о демократизации советской жизни, они «пошли в народ» добровольными пропагандистами решений съезда, в надежде, что общая демократизация страны приведет к исправлению несправедливости по отношению к крымским татарам. Они призывали своих соотечественников не бояться и обращаться к партийным и советским руководителям, чтобы способствовать быстрейшему решению судьбы крымскотатарского народа.

В этот первый период движение развивалось почти исключительно в Узбекистане. Единственной его формой были петиции в высшие органы власти – индивидуальные и коллективные. Все петиции были выдержаны в верноподданическом и просительном тоне. Обычно в длинной преамбуле перечислялись благодеяния, полученные крымскотатарским народом от советской власти до 1944 г., затем следовали уверения в преданности крымских татар советскому строю, родной партии и правительству и высказывалась горячая уверенность, что власти исправят «ошибки периода культа личности», отступления от «ленинской национальной политики», допущенные прежними правителями по отношению к крымскотатарскому народу.

Идея инициаторов петиций состояла в том, что власти, убедившись в преданности крымскотатарского народа и в том, что возвращение в Крым является всенародным желанием, разрешат вернуться. Упор делался на как можно большее число петиций и на как можно большее число подписей под ними для демонстрации всенародности желания вернуться на родину.

Организация всенародной петиционной кампании была облегчена тем, что после 1956 г. довольно долго сохранилась компактность крымскотатарского населения в пределах поселков и городских районов – крымские татары в подавляющем большинстве оставались жить в своих прежних резервациях.

В процессе организации всенародной петиционной кампании стихийно создавалась организационная структура, пригодная для этой цели: сеть инициативных групп без общего руководящего центра, без «лидеров» и не претендующие быть всенациональной политической организацией – власти, разумеется, не потерпели бы этого.

Инициативные группы в пределах улицы – села – района – города – области стали ядрами движения каждая на своем участке. Членом такой группы мог стать любой крымский татарин, желающий в ней участвовать. Уличные группы одного города информировали о своих действиях городскую группу, та, в свою очередь, – областную, а областные – республиканскую, и каждая группа информировала о своей деятельности жителей своего участка. Численность всех участников инициативных групп достигла примерно 5 тыс. человек. [5] Списки участников сдавались местным властям и в ЦК КПСС.

Инициативные группы собирали собрания для зачтения очередной петиции и сбора подписей под ней. Тут же на собрании отбирались представители народа, готовые поехать в Москву для передачи петиции в высшие органы власти. Представители народа получали мандаты – доверенности, которые подписывали члены пославшей их инициативной группы или участники собрания. Представители получали деньги на поездку, собранные на их участке. Они должны были дважды в месяц представить отчеты о проделанной работе, которые сдавались в соответствующую инициативную группу и в ЦК КПСС. Возвращаясь, они выступали на собрании перед пославшими их людьми.

Петиционные кампании крымских татар были действительно всенародными, под некоторыми петициями стояло более чем по 100 тысяч подписей. Однако это волеизъявление целого народа не получило никакого отклика «сверху». Более того, примерно с 1961 г. начались репрессии против активистов крымскотатарского движения.

Один из первых судебных процессов состоялся в августе 1962 г. в Ташкенте. Это было дело участников крымскотатарской молодежи. Собственно, такой организации не было, были лишь разговоры о ее создании на нескольких встречах молодых крымских татар. Это были главным образом студенты, но были среди них и рабочие, и служащие. Читали стихи, обсуждали различные политические вопросы, в основном – проблемы своего народа. В апреле 1962 г. четырех участников этих вечеринок арестовали, двоих вскоре отпустили, а двоих – заводского мастера Марата Омерова (1937 г.р.) и студента-юриста Сеит-Амзу Умерова (1939 г.р.) – судили закрытым судом «за участие в антисоветской организации». Приговоры были – 3 и 4 года лагеря строгого режима соответственно. Нескольких человек исключили из институтов, нескольких уволили с работы. [6]

В 1961-1962 гг. власти дали понять инициаторам петиций, что активность их нежелательна и может печально для них кончиться. Значительная часть зачинателей движения после этого отошла от него. К 1964 г. петиционная кампания стала спадать – люди изверились в возможности смиренными мольбами склонить высшие органы власти к благоприятному решению крымскотатарского вопроса.

Новый импульс движению дала произошедшая в это время смена политического руководства в стране. Инициаторы движения приободрились и снова «пошли в народ», призывая к доверию новому руководству. Они вновь стали собирать подписи под такими же петициями новым правителям страны. Но после 1964 г. это был лишь один из потоков движения.

В инициативные группы в этому времени влилось молодое поколение крымских татар – в основном студенты и вновь народившаяся интеллигенция. Страдания, перенесенные народом, и фальсификация его истории официальными источниками породили у крымских татар жажду знания собственной истории, культуры и традиций. Нашлось немало людей, углубившихся в изучение истории своего народа, русской и советской истории, чтобы понять причины крымскотатарской трагедии в общем историческом контексте. Они осмыслили эту трагедию не как чью-то досадную «ошибку», а как следствие советской национальной политики, в которой они обнаружили преемственность от колониальной политики времен царизма. Это знание, этот вывод был широко распространен с помощью крымскотатарского самиздата и встретил полное понимание. Новый подход активистов движения к крымскотатарской проблеме не располагал к надеждам на быстрое решение вопроса «сверху», как это было в начальный период движения. Люди настроились на продолжительную и трудную борьбу за восстановление национальных прав своего народа.

Петиционная кампания продолжалась, но изменился ее тон: он перестал быть просительным; в большинстве документов после 1964 г. критикуется национальная политика правительства по отношению к крымскотатарскому народу. В посланиях этого периода беззакония против него стали называть настоящим именем: «геноцид».

Протесты не ограничивались петиционной формой. Крымскотатарcкая молодежь (и не только молодежь) в городах Узбекистана стала проводить маевки, митинги, демонстрации в поддержку требований, изложенных в петициях. Обычно эти собрания приурочивались к какой-нибудь знаменательной для крымских татар дате. Традиционным днем таких митингов стали дни рождения Ленина, к которому у крымских татар особое отношение, так как он подписал декрет о создании Крымской АССР в 1921 г. В эти дни крымские татары стали возлагать к памятнику Ленина, который есть в любом советском городе, венки с соответствующими надписями. Возложение венков сопровождалось демонстрациями: в национальной или просто праздничной одежде крымские татары шли к памятнику колонной, впереди которой дети в пионерских галстуках несли венок. У памятника пели народные песни, исполняли народные танцы, иногда произносили речи о благой роли Ленина в крымскотатарской истории, и страданиях, выпавших на долю народа из-за отказа от ленинской национальной политики.

Отмечали и годовщину депортации из Крыма – 18 мая. В этот день крымские татары собирались обычно на мусульманских кладбищах, чтобы помянуть соотечественников, погибших при переезде и в первые годы ссылки. Многие повязывали на рукав траурную повязку. По ночам смельчаки водружали траурные флаги на общественных зданиях.

Утвердившийся обычай отмечать знаменательные даты митингами и демонстрациями побудил власти осенью 1966 г. после введения в уголовные кодексы союзных республик статей, аналогичных ст. 190-1, 190-2 и 190-3 УК РСФСР («клевета на советский строй», «оскорбление герба и флага» и «массовые беспорядки»), вызывать в партийные органы по месту работы или в милицию крымских татар, где им зачитывали текст новых статей уголовного кодекса и требовали расписки в том, что они с ними ознакомились, давая понять, как рассматривают власти их петиции, митинги и собрания. У многих крымскотатарских активистов существует уверенность, что статьи эти были введены в советское законодательство в связи с крымскотатарским движением.

Предупредительные акции властей не остановили развития движения крымских татар. Напротив, оно распространилось из Узбекистана практически на все места расселения крымских татар. Протесты стали подписывать и митинги устраивать не только в Узбекистане, но и в Казахстане, Таджикистане, Киргизии, Туркмении и на Северном Кавказе. Выступления происходили и в Москве, где постоянно находились, сменяя друг друга, представители народа, приезжавшие в высшие органы власти с очередными посланиями и с томами документов, подкрепивших информацию, содержащуюся в посланиях. С начала движения крымских татар и до июня 1969 г. в Москве в качестве представителей народа побывали 5 тысяч человек. [7]

В 1966 г. активисты крымскотатарского движения, используя сеть инициативных групп, впервые провели всенародный опрос, чтобы установить численность жертв народа во время депортации и в годы ссылки, а также его общую численность. Полученные данные были сообщены XXIII съезду КПСС (март 1966 г.) в обращении, которое подписали более 130 тысяч крымских татар – почти все взрослые представители этого народа. [8]

В октябре 1966 г. крымские татары отметили массовыми митингами 45-летие образования Крымской АССР. Митинги прошли в Бекабаде, Ангрене, Фергане, Кувасае, Ташкенте, Чирчике, Самарканде и в других городах, где есть крымские татары. [9] Митинги эти были разогнаны милицией и солдатами, избивавшими собравшихся. Десятки людей были осуждены по ст. 190-3 за «массовые беспорядки», хотя митинги крымских татар, как и все их мероприятия, проходили очень мирно и спокойно. В Москву посылались протесты. Сотни представителей крымскотатарского народа осаждали приемные высших партийный и советских учреждений.

21 июня 1967 г. делегация крымских татар (20 из 415 находившихся в Москве представителей) была принята секретарем Президиума Верховного Совета СССР Георгадзе, министром внутренних дел Щелоковым, председателем КГБ Андроповым и генеральным прокурором СССР Руденко. Андропов пообещал делегатам, что в ближайшее время выйдет указ о реабилитации народа и будут приняты меры к возвращению крымских татар в Крым. Он сказал представителям, что они могут уведомить об этой беседе свой народ. [10] Однако многотысячное собрание – встреча с делегатами, принятыми членами правительства, которое должно было состояться в Ташкенте 27 августа, было разогнано. 2 сентября по этому случаю состоялась многотысячная же демонстрация протеста. Она тоже была разогнала, 160 человек арестовали. [11]

9 сентября 1967 г. в местной прессе наконец появились Указы Президиума Верховного Совета СССР: № 493 – «О гражданах татарской национальности, ранее проживавших в Крыму» (таково было название указа, как бы отрицавшее самое существование крымских татар как народа), и № 494, называвшийся «О порядке применения части 2 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 28 апреля 1956 г.» (Указ 1956 г., снявший с крымских татар режим спецпоселений, в части 2 подтверждал запрет на их въезд в Крым).

Указ № 493 явно неохотно, без осуждения чудовищной несправедливости, допущенной по отношению к крымскотатарскому народу, все-таки заявлял о снятии с него огульного обвинения в «измене родине». То, чего не удалось добиться за 8 лет смиренных просьб, было вырвано у властей за 3 года энергичных всенародных протестов. В постановлении № 494 подтверждалось право «татар, проживавших в Крыму», селиться по всей территории СССР (т.е. в Крыму тоже). Но это заявление сопровождалось добавлением, что делать это можно

«в соответствии с действующим законодательством о трудоустройстве и паспортном режиме»,

и утверждениями, что насильственно высланные из Крыма «граждане татарской национальности» «укоренились на новых местах» и «пользуются там всеми правами советских граждан». [12] Оба эти утверждения были ложными. Составители указа не могли не знать, что желание вернуться на родину выражает весь народ – об этом достаточно красноречиво свидетельствовали бесконечные петиции с огромным числом подписей, которые поступали в Верховный Совет постоянно более 10 лет подряд. Что касается прав крымских татар на местах их вынужденного поселения, то об этом свидетельствует документ № 10 Московской Хельсинкской группы (см. главу «Правозащитное движение»):

«Основная масса крымских татар, насильственно и несправедливо выселенных со своей земли в 1944 г., проживает в Средней Азии. Они фактически вычеркнуты из списка советских наций. У них нет ни одной школы на родном языке, хотя до выселения из Крымской Автономной ССР их было несколько сот. Нет ни одного журнала. В 1944 г. был ликвидирован институт, занимавшийся исследованиями в области крымскотатарского языка и литературы. Власти отказываются издавать даже словари. С 1944 по 1973 гг. были изданы два учебника на крымскотатарском языке (против 58, изданных, например, за 9 месяцев 1939 г.). Из семи газет, издававшихся до войны, сохранилась лишь одна (не ежедневная).

Очевидно, власти рассчитывают на ассимиляцию крымских татар населением среднеазиатских республик. Но поскольку политика ассимиляции встречает сопротивление крымских татар, то она является нарушением «прав человека и основных свобод, уважение которых является существенным фактором мира, справедливости и благополучия…» (пункт VII раздела I-f)…”. [13]

Несмотря на явные пороки нового указа, крымские татары, с тревогой вдумываясь, зачем понадобилось его составителям называть их не так, как они сами себя и все их называют – не «крымскими татарами», а «гражданами татарского происхождения, ранее проживавшими в Крыму», тем не менее, опираясь на букву указа, выехали в Крым. Ехали огромные татарские семьи – со стариками-родителями, мечтавшими умереть на родной земле, и с детьми, которые Крыма никогда не видели, но восприняли от родителей мечту о нем. С момента опубликования указа и по декабрь 1967 г. в Крым прибыло около 1200 семей – около 6 тысяч крымских татар. Однако выполнить все формальности, нужные для поселения на «законных основаниях», смогли лишь две семьи и трое холостяков. [14]

Опубликовав указ, провозглашавший право «граждан татарской национальности» наравне с прочими селиться в любом месте СССР, власти хорошо подготовились, чтобы не допустить поселения крымских татар в Крыму. До опубликования указа 1967 г. прописка в Крыму существовала лишь в городах и курортных местечках. Большинство населения степного Крыма, как и в остальных сельских местностях СССР, не имело паспортов, и для поселения здесь прописки не требовалось. Сразу после опубликования указа в течение зимы по всему Крыму были спешно выданы паспорта и введена прописка во всех населенных пунктах.

Отправившиеся на родину крымские татары хорошо знали, что туда вербуют переселенцев из России и с Украины, так как там не хватает рабочих рук – примерно 0,5 миллиона работников, как раз столько, сколько переселилось бы крымских татар, так что первые возвращенцы были уверены, что легко найдут работу на родине. Но руководителям предприятий был разослан тайный указ – крымских татар на работу не брать. Нотариальные конторы получили предписание не оформлять покупку домов, если покупающий – крымский татарин.

Столкнувшись с этими препятствиями, тысячи крымскотатарских семей разбрелись по Крыму в поисках пристанища. Большинство, не преуспев в этом, вынуждены были покинуть Крым. Те, кому удавалось купить дом, селились в нем, но основная трудность заключалась в том, чтобы добиться оформления купчей, без которой проживание в доме рассматривалось как «незаконное». Многие семьи были выдворены из Крыма из уже купленных домов, после того как суд признавал покупку недействительной из-за искусственно созданного отсутствия купчей. Вот описание одного из таких выселений, сделанное О.А. Смаиловой.

«3 июня нас судили за»незаконное” оформление дома, тогда как мы горим желанием законно его оформить. В ночь с 28 на 29 июня 1969 г… нас разбудил страшный стук в дверь. На вопрос «Кто там?» было выломано окно, и в комнату ворвались несколько человек. Это была милиция и дружинники под командованием начальника милиции Белогорского района Новикова… Все они были в нетрезвом состоянии. Завязав мне руки, они вытащили меня через окно. Я стала кричать и звать на помощь соседей, но мне тут же заткнули рот. Затем вытащили сонных детей. Дети перепугались, плакали и кричали… Мы были отправлены в Краснодарский край, станцию Усть-Лабинская. Оставили нас под открытым небом, в незнакомом месте, без копейки денег, без пищи, с четырьмя детьми. Мы голодали в течение трех суток”. [15]

Так как выселенные семьи стремились вернуться в свои дома, то их при выселении часто разрушали. Иногда для этого пригоняли бульдозер или трактор. В таких случаях вернувшиеся владельцы дома разбивали палатку рядом с развалинами или ютились у соседей и с помощью соотечественников, а иной раз и других односельчан – русских и украинцев, – отстраивали новый дом, несмотря на риск повторного выселения и повторного разрушения дома. Тем немногим, кому удавалось добиться оформления покупки дома, предстояло еще добиться прописки в нем. Многие семьи годами не могли преодолеть этот заколдованный круг: нет купчей – нет прописки, нет прописки – нет работы. Отсутствие прописки часто вызывало отказ в приеме детей в местную школу, а то и в записи о рождении нового ребенка или в оформлении брака, если хоть один из брачующихся – непрописанный крымский татарин. Более того, вынужденное проживание без прописки рассматривалось как «нарушение паспортного режима», за что в советском законодательстве предусмотрена шкала наказаний вплоть до лагерного срока. Все крымские татары, отправившиеся на родину после указа 1967 г., прошли через эти детально продуманные и кропотливо организованные для них мытарства. Многолетний измор они выдерживают лишь потому, что сохранилась солидарность народа – живущие в местах прежней ссылки соотечественники шлют крымским переселенцам деньги и другую материальную помощь, поддерживая тех, кто из-за отсутствия прописки не может получить работу, или у кого не хватает денег на покупку дома.

Весной 1968 г., чтобы сократить въезд крымских татар в Крым с наступлением весны, было объявлено, что переселение в Крым будет происходить по оргнабору, т.е. по договорам о приеме на работу, заключаемым уполномоченными из Крыма, которые прибудут на места жительства крымских татар. Однако за 1968 г. по оргнабору было переселено лишь 148 семей, в 1969-м -33, в 1970-м – 16; причем с самого начала отбор производился по рекомендациям КГБ, договоры заключались лишь с теми, кто никогда не принимал участия в крымскотатарском движении – не подписывал заявлений, не ходил на собрания, не давал денег на содержание представителей народа в Москве. [16] Поэтому выезд в Крым через голову властей продолжался. Среди выехавших туда самостоятельно в 1968 г. были наиболее активные борцы за возвращение на родину. Так было положено начало новой форме противоборства крымскотатарского народа – возвращению в Крым явочным порядком, на основании закона, но против воли властей. Однако и в 1968 г. результаты были близки к 1967 г.: из 12 тысяч крымских татар, приехавших в Крым самостоятельно, были прописаны лишь 18 семей и 13 холостяков. При этом 17 человек были осуждены на разные сроки лишения свободы за «нарушение паспортного режима». [17]

Кроме этих событий, 1968 г. ознаменовался сближением крымскотатарского движения с правозащитным, что сыграло важную роль в дальнейшем развитии их обоих.

У крымских татар в Москве был давний друг – русский писатель Алексей Евграфович Костерин. Старый член партии, искренний коммунист, он долгое время жил на Кавказе и в Крыму. После депортации некоторых кавказских народов и крымских татар он много сил положил, помогая представителям этих народов, приезжавшим в Москву, в их нелегком общении с правительственными чиновниками. 17 марта 1968 г., в день 72-летия А.Е. Костерина, представители крымскотатарского народа в Москве устроили вечер в его честь. На этом вечере они познакомились с другом Костерина П.Г. Григоренко, – одним из ведущих правозащитников. С этого дня он принял в сердце горе крымских татар и помогал им так, как если бы был одним из них. А.Е. Костерин вскоре умер, перед смертью отослав в ЦК партии свой партбилет в знак протеста против беззаконий, творимых в СССР. Но благодаря дружбе с Григоренко связи крымских татар с москвичами после смерти Костерина не оборвались. Через Григоренко они познакомились с другими правозащитниками. Это помогло крымскотатарскому движению выйти из изоляции, познакомить общественное мнение внутри страны со своими проблемами и таким образом ознакомить с положением крымских татар мировую общественность и вызвать ее отклик на несправедливость по отношению к ним. Интересно, что в Архиве самиздата (и, я думаю, вообще на Западе) нет документов крымскотатарского движения за 1954-1966 гг. Самые ранние документы, попавшие на Запад, относятся к 1967 г., так как стали они попадать сюда только через московских правозащитников: у крымских татар не было возможности самим наладить связи с Западом.

Уже в первом коллективном документе московских правозащитников, адресованном на Запад, в письме Будапештскому совещанию компартий (февраль 1968 г.) среди наиболее непереносимых нарушений гражданских прав в нашей стране говорится о запрете крымским татарам вернуться на родину. [18] С тех пор крымскотатарская проблема всегда находится в поле зрения правозащитного движения как одна из наиболее не терпящих отлагательства. Все ведущие правозащитные ассоциации занимались крымскотатарским вопросом – и Инициативная группа по защите прав человека в СССР, которая была создана в 1969 г., и Комитет прав человека в СССР (1970 г.), и Московская Хельсинкская группа (1976-1982 гг.). Информационный орган правозащитного движения «Хроника текущих событий» с первого выпуска (апрель 1968 г.) постоянно освещает борьбу крымских татар за возвращение в Крым. С помощью московских друзей крымские татары смогли найти адвокатов, мужественно защищавших их активистов на серии судебных процессов 1967-1970 гг. (Дина Каминская, Софья Каллистратова, Владимир Ромм, Леонид Попов, Юрий Поздеев), а представители народа, постоянно преследуемые в Москве, стали находить приют в домах своих новых знакомых.

Но отношения между крымскими татарами и московскими правозащитниками не были лишь односторонней помощью москвичей крымским татарам. К моменту сближения правозащитное движение находилось лишь в стадии становления, почти не имея опыта, в то время как крымскотатарское движение имело более чем 10-летнюю историю, и у него было чему поучиться. Наталья Горбаневская, первый редактор «Хроники текущих событий», писала впоследствии:

«Пожалуй, именно встреча с крымскотатарским движением дала новый толчок возникновению того, что позднее было названо»Хроникой текущих событий”.

Информационные бюллетени, регулярно выпускаемые крымскими татарами с 1966-1967 гг. «были некоторой исходной формой для будущей»Хроники”. [19] Не случайно также, что первая независимая общественная ассоциация, возникшая в Москве в мае 1969 г., была названа Инициативной группой защиты прав человека и, подобно инициативным группам крымских татар, не имела ни руководителя, ни выраженной организационной структуры.

Среди основателей Московской Инициативной группы был Мустафа Джемилев – один из представителей молодого поколения активистов крымскотатарского движения, впоследствии ставший национальным героем крымских татар.

Попытки массового переселения крымских татар в Крым после указа 1967 г. и их сближение с правозащитниками вызвали усиление репрессий против крымскотатарского движения на местах прежней ссылки и против представителей народа в Москве.

Одним из показателей усиления репрессий был разгон гуляния крымских татар в Чирчике 21 апреля 1968 г., в день рождения Ленина. Татары решили отметить этот день народным гулянием «дервизе» в городском парке. Собрались не только жившие в Чирчике, но и приехавшие из других поселков и городов, целыми семьями, в праздничных костюмах, в мирном и веселом настроении.

Гуляющих окружили наряды милиции и солдат, с пожарными машинами. Их избивали резиновыми дубинками, поливали щелочной водой из пожарных шлангов, запихивали в машины, выкручивая руки. Более 300 человек были арестованы, из них 10 осудили на разные сроки лишения свободы. [20]

Возмущенные несправедливой и грубой расправой, крымские татары послали в Москву с протестом представителей почти ото всех населенных пунктов, где имелось крымскотатарское население. Делегация составила около 800 человек.

15-17 мая 1968 г. в Москве была устроена облава на этих представителей, по грубости приемов не уступавшая чирчикским событиям. 300 крымских татар были задержаны и выдворены из Москвы под конвоем на места жительства. Но многие из них вернулись в Москву и продолжали свою миссию. Они стали посещать видных деятелей культуры и искусства, общественных деятелей, старых большевиков, чтобы ознакомить их с крымскотатарской проблемой. Соответствующее обращение было разослано по 2300 адресам. [21] В итоге, 10 представителей народа были арестованы и судимы «за массовые беспорядки» (ст. 190-3 УК РСФСР).

С этих пор облавы на представителей народа и их выдворение из Москвы стали происходить постоянно.

21-22 апреля 1969 г., в годовщину рождения Ленина, в городах Средней Азии опять состоялось возложение венков у его памятника. В Самарканде по этому случаю собралось около 1,5 тысяч человек, в Маргилане – свыше 1 тысячи, в Фергане – около 600, в Бекабаде – около 200. Всюду собравшихся окружали кольцом милиционеры, и всюду цветы были убраны сразу же после ухода крымских татар.

18 мая 1969 г., в 25-летнюю годовщину депортации, как и в прежние годы, произошли массовые митинги на кладбищах, хотя власти стремились помешать этому, преграждая дорогу на кладбища милицейскими заслонами или закрывая кладбища под предлогом «карантина». [22]

На 1968-1969 гг. пришлись аресты самых известных активистов крымскотатарского движения и их помощников – москвичей.

В сентябре 1968 г. были арестованы 10 ведущих деятелей инициативных групп, составители крымскотатарских информаций, авторы всенародных обращений. Суд над ними ожидался в мае 1969 г. 3 тысячи крымских татар обратились к П.Г. Григоренко с просьбой выступить общественным защитником в этом суде. Но он не смог этого сделать. По приезде в Ташкент он был арестован (7 мая 1969 г.). 17 мая арестовали другого москвича, много помогавшего крымским татарам, – Илью Габая, а 11 сентября – Мустафу Джемилева. [23] Григоренко был признан невменяемым и провел более 5 лет в психиатрической тюрьме. М. Джемилева и И. Габая судили вместе – за «клевету на советский строй». Оба были приговорены к 3 годам лагерей. [24]

Для Джемилева это был не первый срок заключения. Он, попавший в депортацию грудным ребенком (18 мая 1944 г. ему было 7 месяцев) и никогда не живший в Крыму, посвятил жизнь возвращению своего народа на родину. Юношей Мустафа проводил свободное время в библиотеках – восстанавливал – сначала для самого себя – истинную историю своего народа, бессовестно искажаемую в советских изданиях. Впоследствии М. Джемилев написал работу по истории крымских татар, распространявшуюся в самиздате. В 1962 г. он привлекался по делу о Союзе крымскотатарской молодежи, но тогда обошлось увольнением с работы. Попытка получить образование кончилась исключением с III курса института «за неблагонадежность». М. Джемилев стал одним из активистов молодого поколения, входил в инициативную группу, участвовал в неофициальной переписи крымских татар перед ХХIII съездом КПСС. Впервые он был арестован 12 мая 1966 г., якобы за уклонение от призыва в армию, и осужден на 1,5 года лагеря. Освободившись в 1968 г., поехал представителем народа в Москву, подружился с И. Габаем, с семьей Григоренко и другими правозащитниками; участвовал в составлении крымскотатарских информаций и обращений в официальные инстанции и стал одним из самых популярных деятелей крымскотатарского народа. В 1969 г. он вошел в созданную в Москве Инициативную группу зашиты прав человека в СССР. На суде 12-16 января 1970 г. Мустафа отказался от адвоката и произнес блестящую речь, защищая не столько себя, сколько крымскотатарский народ, его право жить на родине и пользоваться благами национальной культуры. [25]

По окончании срока М. Джемилев пробыл на свободе недолго. В 1974 г. он получил новый срок – 1 год лагеря «за отказ от участия в военных сборах». В лагере против него было возбуждено уголовное дело – снова «за клевету на советский строй». Джемилев был осужден еще на 2,5 года лагеря, хотя единственный свидетель – его солагерник Владимир Дворянский – на суде отказался от показаний против Джемилева, объяснив, что их вынудил следователь, угрожая продлением срока наказания. В знак протеста против неправого обвинения Мустафа Джемилев выдержал 10-месячную голодовку.

На суд Джемилева, состоявшийся в Омске, ездили А.Д. Сахаров, его жена Елена Боннэр и группа крымских татар – родственников и друзей Мустафы. В зал суда пустили только самых близких родственников. Приговор вызвал массовые протесты крымских татар (более 3 тысяч подписей), правозащитников (А.Д. Сахаров, П.Г. Григоренко, документ № 1 Московской Хельсинкской группы) и мировой общественности.

Новый арест Мустафы Джемилева последовал 8 февраля 1979 г., через 14 месяцев после его освобождения, в день окончания административного надзора, когда Мустафа отправился на аэродром, чтобы лететь в Москву. Приговор – 4 года ссылки за нарушение без его ведома продленного на один день административного надзора. [26]

1970 год – год осуждения наиболее авторитетных и деятельных участников крымскотатарского движения – был критическим годом. С этого времени начался постепенный спад движения.

Не видя проку в дальнейших обращениях к советскому правительству, активисты движения, несмотря на неудачу первых волн возвращенцев в Крым, ориентировали народ на повторение массовых попыток переселения и сами приняли в них участие. Однако до настоящего времени крымскотатарскому народу не удалось преодолеть поставленный ему в Крыму заслон, несмотря на всенародный энтузиазм и массовую готовность к жертвам. Со времени указа 1967 г. и до 1979 г. смогли прописаться в Крыму около 15 тысяч человек. При том, что численность татар составляет сейчас более 800 тысяч, это меньше 2%. [27] Но и эти 15 тысяч крымских татар, переселившихся на родную землю, не обрели полноценной национальной жизни. Они оказались оторванными от своего народа вкраплениями в инонациональной, иноязычной среде, так как нет в Крыму ни одного поселка, где бы они составляли существенную часть жителей. Каждая семья оседает там, где ей удается получить драгоценную прописку, а власти не прописывают их компактно. Они оказались разбросанными по всему Крыму. К тому же крымские татары вынуждены постоянно преодолевать враждебность властей. Они в Крыму – еще более «граждане второго сорта», чем в местах прежней ссылки, а об институтах национальной культуры и речи нет.

Те, кому не удалось обосноваться в Крыму, как правило, не возвращались назад, а селились где-нибудь как можно ближе к Крыму в надежде через некоторое время повторить попытку переселения. Но и за пределами Крыма татарам не дают селиться компактно. Таким образом, уехавшие из Средней Азии около 100 тысяч крымских татар оказались распыленными отдельными семьями или малыми группами не столько по Крыму, сколько по прилегающим к нему местам: в Новороссийске и вокруг него сейчас живет несколько десятков тысяч крымских татар, в Краснодарском крае – около 30 тысяч, есть они и на Тамани и в других местах Северного Кавказа, а также в Южной Украине – в Новоалексеевке и вокруг, в Херсонской и Николаевской областях, Мелитополе и т.д. Тяжелый быт, уготованный им на новом месте, приводит к тому, что заботы о каждодневной жизни семьи поглощают все время, всю энергию даже у самых активных прежде участников движения. Большинство их после переселения отходят от движения или участвуют в нем лишь эпизодически. Поскольку сразу после 1967 г. в Крым отправилась наиболее активная часть участников движения, это сказалось на его развитии и в Средней Азии, где до сих пор живет основная масса крымских татар. Необходимость постоянно материально помогать переселенцам в Крым привела к истощению финансовых ресурсов крымскотатарского народа, у него нет возможности одновременно нести расходы по содержанию представителей в Москве, численность их с нескольких сот сократилась до нескольких человек.

Рассеяние народа и постоянная психологическая обработка со стороны властей тех, кто готов ей поддаться, привели к отходу от движения многих прежних энтузиастов и сочувствующих. Возродились идеи отказа от требования прав в пользу просительного тона посланий правительству, усилились прежде очень малочисленные противники союза с правозащитным движением. Правда, и сейчас они составляют незначительное меньшинство среди крымских татар. Об этом можно судить хотя бы по тому, что инспирированное властями письмо А.Д. Сахарову от крымских татар – «не вмешивайтесь в наши дела, не вредите нашему народу, дорогу в Крым мы найдем без вас и ваших друзей» (февраль 1977 г.) – было подписано 52 крымскими татарами, но несколько человек написали потом Сахарову, что их подписи были получены обманным путем – им показывали для подписи другой текст. А в июне 1977 г. Сахаров получил другое письмо, подписанное 549 крымскими татарами, которые благодарили Сахарова

«…за поддержку стремлений, чаяний и дум крымскотатарского народа»

и заверяли его, что они осуждают письмо своих соотечественников как

«…недостойное, не отражающее мнений крымскотатарского народа». [28]

В 70-е годы снизился авторитет инициативных групп из-за отсутствия между их членами единого мнения, а еще более – из-за неэффективности всех предлагавшихся на протяжении 25 лет борьбы тактических приемов для достижения главной цели – возвращения народа в Крым. Всенародные письма, прежде собиравшие десятки и даже сотни тысяч подписей, теперь подписывают в лучшем случае по нескольку тысяч человек.

Постепенный спад движения можно проследить по числу подписей под обращениями к очередным съездам КПСС – обычно эти обращения собирали наибольшее число подписей. Пик их приходится на XXIII съезд (1966 г.) – более 130 тысяч подписей. Обращение к XXIV съезду (1971 г.) собрало 60 тысяч подписей, к XXV (1975 г.) – 20 тысяч. В 1979 г. наибольшее число подписей собрал Всенародный протест, под которым стояло 4 тысячи подписей. [29]

Тем не менее инициативные группы, хоть и в маленьких масштабах, продолжали свою деятельность. В 1971 г., после опубликования данных всесоюзной переписи населения, не обнаружив в перечне наций, проживающих в СССР, крымских татар (их, несмотря на протесты, записывали просто татарами), инициативные группы провели собственными силами перепись крымских татар во всех местах их проживания (Средняя Азия, Крым, южная Украина, Северный Кавказ) и установили численность народа – 833 тысячи человек. [30]

В том же 1971 г. инициативные группы Ташкентской области провели выборочный опрос крымских татар об их отношении к возвращению в Крым. Из 18 тысяч опрошенных взрослых только 9 высказались против возвращения и 11 – воздержались от ответа. [31]

Митинги и собрания происходят лишь по особо важным датам и участвует в них гораздо меньше народу. В этом сказывается не только естественная усталость крымскотатарского народа после стольких лет напряженной борьбы, но и изменения в его социальном составе.

Снятие режима спецпоселений в 1956 г. не решило общей проблемы крымских татар, но расширило возможности каждого индивида в социальной сфере. Крымские татары, в массовом порядке насильственно приписанные в 1944 г. к фабрикам и заводам, в массовом же порядке покинули их. Очень многие вернулись к традиционному занятию народа – сельскому хозяйству, значительная часть – в качестве механизаторов, шоферов, строителей, так как за годы работы в промышленности они приобрели нужные для этого технические навыки.

Вновь появилась и искусственно ликвидированная в 1944 г. крымскотатарская интеллигенция – учителя, инженеры, врачи и пр. Вернулись к прежним профессиям люди старшего поколения, смогли получить образование после ликвидации резерваций молодые крымские татары. Изменению социального состава сопутствовало ослабление компактности расселения крымских татар – люди уезжали из заводских поселков в места своей новой работы. При этом очень улучшились жилищные условия большинства крымскотатарских семей, поднялся их жизненный уровень, но осложнилась работа инициативных групп, снизилась их оперативность и затруднилась координация усилий.

Крымскотатарская интеллигенция, прошедшая вместе со своим народом все выпавшие на его долю испытания на равных условиях, ощущает себя как одно целое с ним. Люди интеллигентного труда составляют существенную часть активистов крымскотатарского движения – участвуют в инициативных группах, находятся среди представителей народа в Москве и, конечно, среди авторов документов крымскотатарского движения.

Видимо, для того, чтобы лишить народное движение необходимых ему интеллигентных сил, власти применяют метод социального подкупа. Они охотно предлагают крымским татарам, проявившим активность и организационные способности, посты в административном, партийном и хозяйственном управлении, поощряя преуспевающих быстрым продвижением. Созданный таким образом слой «национальной аристократии» служит идеологическим оплотом власти, которая не настаивает на отказе таких людей от участия в движении, но использует их в качестве своей «пятой колонны»: для дискредитации активных участников движения распространением клеветы о них, для внедрения конформистских настроений в инициативные группы, для борьбы против активной тактики движения, для противодействия союзу крымскотатарского движения с правозащитным, для пропаганды отказа от обращений к международной общественности. Политика поощрения конформистского крыла движения сочетается с систематическим устранением приверженцев решительной тактики, сближения с правозащитниками и апелляций к международной общественности – таких, как Мустафа Джемилев и его единомышленники. За период наибольшей активности крымскотатарского движения состоялось более 50 судебных процессов, на которых осудили более 200 активистов. [32] Из этих 200 человек нам известно социальное положение 74-х. Среди них люди интеллигентных профессий составляют 35 человек. Это непропорционально много по сравнению с долей участников народного движения, занятых интеллигентным трудом, и указывает на особую жесткость властей к образованной части активистов. Естественно, что из 36 осужденных за участие в составлении документов крымскотатарского движения 22 – представители интеллигентных профессий и лишь 9 – рабочие (социальное положение 6 осужденных по этому обвинению неизвестно), так как обычно в качестве авторов документов выступают более образованные активисты. Но статистика осужденных за массовые демонстрации такова же: из 37 человек известно социальное положение 27, 13 из них – люди интеллигентного труда и 14 – рабочие, хотя, очевидно, первая категория никак не составляла половину от многих тысяч крымских татар, собравшихся, скажем, на гуляние 21 апреля 1968 г. в Чирчике. Просто из задержанных на месте гуляния 300 человек для привлечения к суду отбирали не только по принципу проявления активности во время гуляния, но и с более высоким образованием.

Что же касается социального состава осужденных в Крыму (обычные статьи «нарушение паспортного режима», а позже – и «сопротивление милиции»), то все осужденные – сельскохозяйственные рабочие, так как среди крымских татар, выехавших на родину, как и в 1944-1956 гг. после депортации, снова произошло «разинтеллигенчивание». Не известно ни одного случая, когда бы крымский татарин – инженер или учитель – получил бы в Крыму работу в соответствии со своей квалификацией, зато известны инженеры, работающие там трактористами или шоферами, и учителя, находящиеся на должности кладовщиков и т.п. или занятые неквалифицированным трудом в сельском хозяйстве.

До второй половины 70-х годов положение оставалось статичным. Хоть и в меньшем числе, чем в 60-е годы, но ежегодно приезжали в Крым крымскотатарские семьи в надежде на удачу, хотя выпадала она очень немногим. Некоторые повторяли такие попытки ежегодно по нескольку раз. Сложности оформления на жительство то ужесточались, то несколько ослабевали, но никогда не прекращались. Наиболее благоприятным был период с февраля по ноябрь 1977 г. Если в течение 1976 г. за нарушение паспортного режима были осуждены 46 человек, то с сентября 1976 г. выселения прекратились на целый год. С февраля по ноябрь 1977 г. получили прописку около 200 семей. [33] К весне 1978 г. в Крыму находилось около 700 семей, не прописанных в купленных ими домах. С сентября 1977 г. возобновились выселения. Одно из таких выселений привело к трагическому событию: 23 июня 1978 г. 46-летний крымский татарин столяр Муса Мамут совершил самосожжение.

Семья Мамута (он, жена и трое детей) приехали в Крым в апреле 1975 г. Они купили дом в с. Беш-Терек (нынешнее с. Донское Симферопольского района), но не смогли оформить покупку дома, ни получить прописку. В мае 1976 г. Муса Мамут «за нарушение паспортного режима» был приговорен к двум годам лагеря. За хорошую работу и примерное поведение его освободили досрочно, и он вернулся в марте 1978 г.

Семья находилась на грани голода, так как Муса по-прежнему не имел работы из-за отсутствия прописки, в которой ему по-прежнему отказывали. В июне 1978 г. его предупредили, что против него вновь возбуждено дело о «нарушении паспортного режима». Он ответил, что «живым он не дастся» и приготовил канистру с бензином. Когда за ним приехал милиционер, чтобы отвезти его к следователю, Муса, отойдя вглубь двора, облил себя бензином и, подойдя к милиционеру, поджегся. Милиционер бросил пылающего Мамута. Соседи потушили живой факел, но ожоги были слишком велики; 28 июня Муса Мамут скончался в больнице.

На похороны собралось более 100 человек, хотя дороги в Донское блокировали. Похоронная процессия шла под транспарантами: «Родному папочке и мужу, отдавшему свою жизнь за Родину – Крым», «Дорогому Мусе Мамуту – жертве несправедливости от крымскотатарского народа», «Мусе от возмущенных русских собратьев. Спи, справедливость восторжествует».

А.Д. Сахаров направил телеграмму Брежневу и Щелокову:

«Вне зависимости от его конкретных обстоятельств, самосожжение Мусы Мамута имеет своей истинной причиной национальную трагедию крымских татар,…Трагическая гибель Мусы Мамута…должна послужить восстановлению справедливости, восстановлению попранных прав его народа…» [34]

19 ноября 1978 г. последовала еще одна драма – повесился крымский татарин Иззет Мемедуллаев (1937 г.р.). Он приехал в Крым с женой и тремя дочерьми в сентябре 1977 г. Как и Муса Мамут, он не мог оформить покупку дома и жил под угрозой судебных преследований. Сотрудник местного КГБ пообещал ему уладить его дела, если он согласится стать осведомителем, и Иззет дал ему расписку, что согласен на это. Через несколько дней он потребовал свою расписку назад и отказался от своего обещания, однако кагебист расписку не возвращал и усилил давление на Иззета через местные органы власти. Иззет совершил самоубийство, оставив письмо:

«Я никогда не был подлецом. Хочу умереть с чистой совестью». [35]

Эти выражения крайнего отчаяния не остановили вступления в силу постановления Совета Министров СССР от 15 октября 1978 г. № 700 «О дополнительных мерах по укреплению паспортного режима в Крымской области». Постановление упрощало процедуру выселения и выдворения из Крыма. На это больше не требовалось судебного решения, достаточно было решения райисполкома. [36]

В Симферополе был организован батальон войск МВД для осуществления выселений, так как дружинники из местных жителей часто отказывались помогать милиции в этих «операциях», и нередки были случаи противодействия выселению не только со стороны крымских татар, но и русских и украинцев. Но и выселения, проводимые как военная операция, иной раз встречали противодействие населения. В «Хронике текущих событий» (вып. 51, стр. 100) описано, как проходило повторное выселение крымскотатарской семьи Гавджи из села Абрикосовка Кировского района. 50 милиционеров во главе с начальником милиции выселили эту семью, и она была вывезена на станцию Новоалексеевская (южная Украина). Там собралось более 200 местных жителей – крымских татар, выражавших свое возмущение. Они написали на бортах милицейских машин «Требуем равноправия!», «Позор советской милиции!», «Прекратите произвол!». Демонстранты не позволили погрузить вещи семьи Гавджи в вагон для отправки в Среднюю Азию. Прибыл полковник милиции, который пообещал собравшимся, что выселенная семья будет возвращена в Крым. Гавджи вернулись в свой дом, но через некоторое время они были все-таки выселены из Крыма.

С октября 1978 г. выселения участились.

Если с января по октябрь 1978 г. было выселено из Крыма 20 семей, то с ноября 1978 г. по февраль 1979 г. – 60. Выселяли все семьи, прибывшие в Крым после 15 октября 1978 г., но и более долгое проживание не уберегало. Одновременно ужесточились репрессии против непрописанных: у них отключают электроэнергию, а в домах с водопроводом – и водопровод. Непрописанные семьи лишили приусадебных участков – главного источника их пропитания. В с. Курском Белогорского района, где жили 22 крымскотатарских семьи, из них 11 – непрописанных, преследование их вызвало возмущение местного нетатарского населения. Колхозный электрик А. Исаев отказался отрезать свет у крымских татар, за что получил партийный выговор и был переведен в слесари. Тракторист Пузырев отказался засевать овсом отнятые у крымских татар приусадебные участки, и был уволен с работы. Тракторная бригада отказалась сносить тракторами дом выселенного крымского татарина. [37]

К 1980 г. в Крыму остались лишь 60 непрописанных семей крымских татар. Новые семьи не появлялись не только из-за опасений перед усилившимися репрессиями, но и из-за невозможности преодолеть новое препятствие: с 25 апреля 1978 г. вошло в силу Указание Министра внутренних дел Уз. ССР № 221 (неопубликованное), которое запрещало органам милиции выписывать из Узбекистана крымских татар, не имеющих справки с будущего места жительства о наличии там для них работы и жилья. [38] Такого правила нет ни в одной республике, и в Узбекистане оно относится исключительно к крымским татарам.

Весь этот комплекс мер заморозил численность переселившихся в Крым крымских татар на уровне 1979 г. Драконовские постановления продолжают действовать, что вызвало усиление протестов в 1977-1979 гг., прежде всего среди крымских татар в Крыму.

В мае-июне там было собрано 896 подписей под обращением в ООН с просьбой создать комиссию по расследованию положения крымских татар в Крыму. [39]

9 ноября 1978 г. делегация крымских татар приехала в Симферополь к первому секретарю Крымского обкома партии, чтобы вручить ему протест против выселений, подписанный 750 крымскими татарами из разных мест Крыма. Делегация не была принята.

В конце ноября более 2000 крымских татар обратились в советские инстанции и в ООН с Заявлением-протестом – о выселении крымских татар из Крыма. [40]

В начале декабря из Крыма в Москву отправилась делегация из 23 человек с протестом против усиления гонений. В конце января Москву посетила новая делегация, она привезла «Всенародный запрос», подписанный 2 тысячами крымских татар из Крыма. Они требовали ответа: действительно ли существует постановление № 700 об их принудительном выселении. Если оно существует, они требовали отмены его как антиконституционного. В дальнейшем несколько делегаций крымских татар (в общей сложности делегации составили 120 человек) привозили в Москву дополнительные подписи под этим запросом.

Сначала они получили ответ из ЦК КПСС, что постановления о выселении не существует. Но 9 февраля 1979 г. очередная делегация в Симферополь была принята в Крымском обкоме партии. Сотрудники обкома заявили, что постановление № 700 будет выполняться и впредь, а в ЦК КПСС делегатов крымских татар больше не принимали. В ЦК ВЛКСМ, куда отнесли всенародный протест крымские татары – комсомольцы, его взяли лишь после того как они пригрозили в противном случае сдать комсомольские билеты. [41]

Во время пребывания в Москве крымских татар несколько раз задерживали и отправляли в милицию. Оставшиеся на свободе протестовали против задержания, объявив двухдневную голодовку в приемной Президиума Верховного Совета СССР.

В Узбекистане в 1977 г. были собраны более 4 тысяч подписей под кассационным заявлением Брежневу с просьбой отменить все законодательные акты о крымских татарах, вышедшие с 1944 по 1976 гг., которые так и не привели к восстановлению равноправия этого народа. Крымские татары, по утверждению авторов кассационного заявления, – единственная в СССР нация, неравноправие которой опирается на юридические акты.

В сентябре 1977 г. в Узбекистане состоялась встреча представителей инициативных групп, которая вынесла решение впредь строить свою деятельность на базе кассационного заявления. Это решение было подтверждено на собрании представителей инициативных групп в ноябре 1979 г.

В Москву из Узбекистана были посланы представители, добивавшиеся ответа на кассационное заявление. Они возобновили выпуск крымскотатарских информаций (вышло три выпуска – по № 128 включительно). [42]

Решат Джемилев (Ташкент), активный участник крымскотатарского движения, написал о гибели Мусы Мамута и о крымскотатарской проблеме письмо королю Саудовской Аравии, призывая его помочь крымским татарам – его единоверцам. За это письмо Решат Джемилев был осужден на трехлетний лагерный срок. [43]

В апреле 1980 г. был арестован москвич Александр Лавут, который в течение многих лет помогал крымским татарам в их борьбе, а после изгнания П.Г. Григоренко (1977 г.) стал их главной опорой в Москве. [44]

Таким образом, многолетние протесты крымских татар были оставлены без внимания.

Однако не дали результата и по крайней мере дважды предпринимавшиеся попытки «укрепить» крымских татар в Узбекистане, выделив территорию, где бы высшие должности занимали крымские татары. Такая попытка была предпринята в 1974 г., когда первым секретарем обкома Джезказганской области был назначен крымский татарин С. Таиров и несколько руководящих должностей в области были отданы крымским татарам. Однако их соотечественники не проявили желания ехать в эту область и продолжали стремиться в Крым. В феврале 1978 г. Таирова перевели на должность министра лесного хозяйства Узбекистана, видимо, оставив надежду на «укоренение». [45]

По утверждению журнала «Эмель»,

«…ни один крымский татарин, даже агент КГБ и провокатор движения, в душе не отказался от своих стремлений вернуться на родину». [46]

Создалась тупиковая ситуация: крымскотатарский народ не примирился и, очевидно, не примирится с запретом возвращения в Крым и разрушением национальной жизни.

С другой стороны для нынешних руководителей СССР психологически немыслимо согласиться на поселение в пограничной стратегически важной области народа, который, с одной стороны, имеет родственные связи и единую религию с населением пограничной Турции, (что, видимо, и было импульсом для депортации в 1944 г.), а с другой, – на протяжении 25 лет продемонстрировал действительно всенародную волю отстоять свои права и смело предъявляет властям СССР счет за человеческие жертвы, уничтожение национальной культуры и продолжающуюся дискриминацию. Думаю, что решение крымско-татарской проблемы возможно лишь как следствие демократизации советской системы или, если нынешние власти в случае общего ослабления системы уступят давлению мусульманских стран, которые последнее время стали проявлять интерес к судьбе крымских татар – своих единоверцев.

Выступления зарубежного представителя крымскотатарского народа Айше Сеитмуратовой, эмигрировавшей в США, на нескольких конференциях стран ислама привлекли внимание их прессы и некоторых политических деятелей. Возможно, в связи с этим, а также в связи с интересом к проблеме крымских татар среди общественности США, ООН, получавшая многие годы документы крымскотатарского движения, ей адресованные, теперь хоть как-то обратила на них внимание. Осенью 1980 г. был сделан соответствующий запрос советскому представителю.

 

Примечания

1. Архив Самиздата, радио «Свобода», Мюнхен (АС), № 630, т. 12; «Эмель» (сб. статей и документов), Нью-Йорк, Фонд «Крым», 1978, вып. 1, с. 43.

2. «Шесть дней» (Белая книга), Нью-Йорк, Фонд «Крым», 1980, с.427.

3. «Эмель», вып. 1, с.с. 6, 43; «Хроника текущих событий», Нью-Йорк, изд-во «Хроника» (ХТС), вып. 31, с.с. 135-136, 145-146, 148-149.

4. «Эмель», вып. 1, с. 39.

5. АС № 379, т. 12.

6. Письмо Мустафы Джемилева к П.Г. Григоренко, ноябрь 1968 г. – В: А. Григоренко. А когда мы вернемся. Нью-Йорк, Фонд «Крым», 1977, с.с. 11-25.

7. АС № 137, т. 2.

8. ХТС, вып. 31, с.с. 126-131; АС № 1877, т. 12.

9. АС № 137, т. 2; ХТС-31, с. 141.

10. «Хроника текущих событий», вып. 1-15 (Амстердам, Фонд им. Герцена, 1979), вып. 8, с. 166: АС #137, т. 2 (с.с. 2-3).

11. АС № 137, с.с. 3-4.

12. Цит. по: «Эмель», вып. 1, с. 50; «Шесть дней», с.с. 336-337.

13. Сборник документов Общественной группы содействия выполнению Хельсинкских соглашений в СССР, Нью-Йорк, изд-во «Хроника», вып. 2, с.с. 26-27.

14. АС № 137, с. 5.

15. АС № 630, т. 12, с.с. 24-25.

16. Там же; АС № 379, с.с. 38-39; «Хроника текущих событий», (вып. 1-15), вып. 7, с.с. 135-137.

17. АС № 379, с. 5.

18. «Хроника текущих событий» (вып. 1-15), вып. 1, с.с. 14-15.

19. «Хроника защиты прав в СССР», Нью-Йорк, изд-во «Хроника», вып. 29, с. 46.

20. АС № 45, т. 1.

21. Там же.

22. АС № 638, т. 12.

23. «Хроника текущих событий» (вып. 1-15), вып. 8, с.с. 158-167; вып. 10, с.с. 245-246.

24. Там же, вып. 12, с.с. 344-350.

25. «Шесть дней», с.с. 336-366.

26. ХТС, вып. 40, с.с. 28-42; Сборник документов Общественной группы содействия выполнению Хельсинкских соглашений в СССР, вып. 1, с.с. 8-10; ХТС вып. 52, с.с. 95-96; вып. 53, с.с. 9-13.

27. ХТС, вып. 38, с. 62; вып. 47, с. 61.

28. ХТС, вып. 47, с.с. 70-71.

29. АС № 137; ХТС, вып. 31, с.с. 132, 137; вып. 38, с. 61; вып. 53, с.с. 109-110.

30. ХТС, вып. 38, с. 62.

31. ХТС, вып. 31, с. 133.

32. ХТС, вып. 31, с. 141.

33. ХТС, вып. 47, с. 61.

34. ХТС, вып. 51, с.с. 112-113.

35. Там же, с. 115.

36. ХТС, вып. 52, с. 81.

37. ХТС, вып. 53, с.с. 117-119.

38. ХТС, вып. 51, с.с. 116-117.

39. Там же, с. 111.

40. Там же.

41. ХТС, вып. 52, с.с. 88-95.

42. Там же, с. 93.

43. ХТС, вып. 51, с.с. 114-115.

44. ХТС, вып. 60, с.с. 7-20.

45. ХТС, вып. 51, с.с. 118-119; ХТС, вып. 56, с. 127.

46. «Эмель», вып. 1, с.с. 57-58.

 

 

БОРЬБА МЕСХОВ ЗА ВОЗВРАЩЕНИЕ НА РОДИНУ

Проблема месхов схожа с проблемой крымских татар.

Месхетия, как и Крым, граничит с Турцией – она находится на юге Грузии. Месхи, родственные грузинам этнически, в XVI-XVII вв., находясь под властью Турции, приняли ислам и отуречились. В настоящее время часть месхов считает себя грузинами, часть – турками, а большинство затрудняется ответить на этот вопрос.

В ноябре 1944 г. 300-тысячный народ месхов был выселен в восточные районы Советского Союза под предлогом эвакуации в связи с приближением немцев. Через несколько месяцев месхи были переведены на режим спецпоселенцев – такой же, как и для крымских татар и других народов, объявленных «изменниками». В места ссылки отправили и вернувшихся с фронта месхов. Труд месхов использовали для создания системы орошения Голодной степи. Благодаря орошению она превратилась в цветущий край Гулистан. Десятки тысяч месхов заплатили за это своими жизнями. [1]

В 1956 г. режим спецпоселенцев с месхов был снят, но запрет на возвращение в родной край, куда хотят вернуться все месхи, независимо от оттенков национального самосознания, остался в силе. В конце 1956 г. месхи отправили в Москву представителей с коллективной просьбой народа разрешить возвращение на родину. В ответ месхов объявили азербайджанцами и разрешили им вернуться на Кавказ, но не в Месхетию и даже не в Грузию, а в Азербайджан (там требовались рабочие руки для освоения Мугабской степи – безводного района с тяжелыми климатическими условиями) и в Кабардино-Балкарию. Значительная часть месхов переехала на новые места, чтобы быть ближе к родине и в конце концов вернуться туда.

В течение нескольких лет представители месхов, объединившиеся во Временный организационный комитет возвращения народа на родину (ВОКО), ездили в Москву и в Тбилиси, добиваясь приема в высших партийных и государственных инстанциях. Однако от них отделывались неопределенными ответами или отказывались заниматься их делом, порой в грубой форме. Месхи обращались к грузинским писателям, журналистам, деятелям культуры, но те могли оказать им лишь моральную поддержку. Месхов, пытавшихся вернуться в Месхетию, немедленно выдворяли оттуда.

15 февраля 1964 г. в колхозе «Ленин юли» Ташкентской области (Узбекистан) собралось первое общенародное собрание месхов. Они пригласили на это собрание представителей местной советской власти и партийных органов, но пришли лишь неизвестные люди в штатском, которые пытались помешать проведению собрания. Тем не менее 600 делегатов, выбранные на местных собраниях в районах расселения месхов – в Средней Азии, Казахстане и Азербайджане, собрались и прослушали доклады об истории своего народа, о его современном положении и об организации усилий народа по возвращению на родину. Делегаты избрали новый состав ВОКО во главе с Энвером Одабашевым (1917 г.р.) – бывшим фронтовиком, инвалидом войны, школьным учителем истории. Кроме него, избрали 125 представителей, которым поручили поехать в Москву и снова передать обращение месхов о возвращении на родину. С тех пор такие собрания собирались регулярно.

Представители народа совершили серию поездок в Москву. Там им говорили, что лучше всего этот вопрос решать в Тбилиси, в Тбилиси – что решить их проблему может только правительство СССР. А в это время власти в районах нынешнего расселения месхов угрозами и соблазнами добивались прекращения движения.

В апреле 1968 г. в Янгиюле (Узбекистан) собралось очередное 22-е собрание месхов, на котором присутствовали 6 тысяч человек. Место собрания было окружено солдатами и милиционерами с дубинками и с пожарными машинами, но оно прошло мирно и без инцидентов. Однако на обратном пути многие делегаты были задержаны и отвезены в Ташкент. 30 человек продержали от двух недель до полугода в камерах предварительного заключения.

В мае 1968 г. было опубликовано постановление Президиума Верховного Совета СССР, в котором провозглашалось, что «граждане турецкой, курдской и азербайджанской национальностей», выселенные из Ахалцикского, Аспидского, Ахалкалского, Адигенского районов и Аджарской АССР, пользуются теми же правами, что и все граждане СССР, но они укоренились в тех республиках, где сейчас проживают, и там надо создавать им условия с учетом национальных особенностей.

После этого постановления, не добившись приема своих делегатов в Москве, 7 тысяч представителей народа месхов 24 июля 1968 г. съехались в Тбилиси и собрались у Дома правительства, требуя приема. Их окружили милиция и войска, их били, провоцируя на сопротивление, но они не сопротивлялись, однако и не расходились. Через два дня их принял первый секретарь ЦК КП Грузии Мжаванадзе. Он пообещал принимать месхов в Грузию небольшими партиями – по 100 семей в год в разные районы.

Но обещание это оказалось обманным. Приехавших в Грузию месхов сначала приняли и они получили работу, но вскоре их стали с работы увольнять и выдворять на прежние места или в Мугабскую степь. [2]

19 апреля 1969 г. был арестован Энвер Одабашев, и прежде несколько раз подвергавшийся задержаниям. Узнав о его аресте, месхи из разных селений Азербайджана 21 апреля бросили работу и собрались у райкома партии в поселке Саалты, где в отделении милиции содержали до отправки в тюрьму Одабашева. Собравшиеся потребовали освободить его. Получив отказ, они послали срочные телеграммы с таким же требованием Брежневу и первому секретарю ЦК КП Азербайджана В. Ахундову. Толпа месхов простояла перед райкомом до глубокой ночи, когда появился посланный республиканскими властями секретарь райкома, распорядившийся об освобождении Одабашева. Его, уже подготовленного к отправке утренним этапом, выпустили на улицу, где месхи встретили его радостными криками: «Свобода!», «Равенство!», «Родина или смерть!», «Жив наш учитель!» [3]

В августе 1969 г. 33-я делегация месхов в составе 120 делегатов прибыла в Москву, в ЦК партии. На этот раз делегаты были приняты неким Моралевым, но он им отказал в требовании, к тому же в оскорбительной форме. В знак протеста все делегаты бросили в приемной ЦК свои паспорта и заявили об отказе от советского гражданства. На следующий день на делегатов была устроена облава по всей Москве, и они были высланы под конвоем.

В апреле 1970 г. доведенные до отчаяния представители месхов, считающих себя турками, обратились в турецкое посольство с просьбой разрешить месхам въезд в Турцию в качестве граждан Турецкой республики. Собравшееся 2 мая 1970 г. в Саалтинском районе Азербайджана VI народное собрание месхов-турок одобрило это решение. 15 марта 1971 г. в посольство Турции были переданы списки месхов, готовых эмигрировать, поскольку им не разрешают вернуться на родину. Одновременно советским властям был заявлен протест против грубого и беззаконного запрета месхам вернуться на родину. Кроме того, месхи направили документы с изложением своих требований в международные организации, в том числе в ООН. [4]

После этого репрессии против активистов движения месхов как турок, так и грузин усилились. 7 августа 1971 г. был арестован и осужден якобы за «самовольный захват колхозной земли» на 2 года лагеря общего режима Энвер Одабашев. В лагере он был осужден еще на год по ст. 190-1 («клевета»).Его заместители тоже попали в заключение по сфабрикованным обвинениям: М. Ниязов 3 октября 1971 г. – за «хулиганство» (он выступил на собрании передовиков производства по желанию 2,5 тысяч присутствовавших там месхов, не получив разрешения на выступление от ведущего собрание). Он был осужден на 3,5 года лагеря; Ислам Каримов – в январе 1972 г. был осужден за «нарушение паспортного режима» на 8 месяцев лагерного заключения. [5]

Попытки месхов, сознающих себя турками, переселиться в Турцию, усилили до разлада несогласия, и прежде существовавшие между их активистами и активистами месхов, сознающих себя грузинами.

В 1976 г. проблемой месхов активно занялся член Инициативной группы защиты прав человека в Грузии Виктор Рцхеладзе. Он ездил в Кабардино-Балкарию, на одно из мест поселения месхов, выступал перед ними на собранном в честь его приезда митинге, обещал им помощь грузинской интеллигенции.

Весной 1976 г. Л. Абашидзе и В. Абастуманели – делегаты месхов, считающих себя грузинами, приезжали в Тбилиси. Грузинские интеллигенты устроили в честь представителей месхов торжественный обед на квартире В. Рцхеладзе. Месхи добивались приема у первого секретаря ЦК КП Грузии Э. Шеварднадзе. В своем заявлении они просили до разрешения вопроса о возвращении месхов на родину принимать их детей в массовом порядке в грузинские школы-интернаты, обеспечить прием в грузинские вузы по 10-15 абитуриентов-месхов, посылать в места расселения месхов лекторов по истории и культуре Грузии, документальные фильмы о Грузии и т.д. Им удалось добиться лишь посещения помощника Шеварднадзе, но не его самого, и дело не продвинулось. [6]

Одновременно с обращением к Шеварднадзе месхи-грузины, живущие в Средней Азии, Азербайджане и Кабардино-Балкарии, направили письмо в Московскую Хельсинкскую группу, подписанное 1100 главами семейств (около 7,5 тысяч человек), с просьбой содействовать их возвращению в Месхетию или хотя бы в Грузию. Месхи-турки не обращались в МХГ, но предоставили ей в порядке информации резолюции своих VI и VIII съездов (последний проходил летом 1976 г.). Они требовали переселения в Месхетию или Турцию, а настроенные наиболее экстремистски говорили даже, что если проблема репатриации не будет разрешена, они станут выступать за отторжение Месхетии в пользу Турции и просили Московскую Хельсинкскую группу поддержать их. Руководитель Группы Ю.Ф. Орлов разъяснил им, что такое требование противоречит Заключительному Акту Хельсинкских соглашений и не может быть поддержано МХГ.

МХГ посвятила свой документ № 18 проблеме месхов.

«Мы утверждаем, – писали в этом документе члены Группы, – что и по отношению к месхам-грузинам, и по отношению к месхам-туркам советское правительство грубо нарушает свои обязательства в отношении национальных меньшинств, сформулированных в Заключительном Акте: “Государства-участники, на чьей территории имеются национальные меньшинства, будут уважать право лиц, принадлежащих к таким меньшинствам, на равенство перед законом”». [7]

 

Примечания

1. «Хроника текущих событий» (вып. 1-15), Амстердам, Фонд им. Герцена, 1979, вып. 7, стр. 131.

2. Там же, с.с. 131-134.

3. Там же, вып. 9, с.с. 217-219.

4. «Хроника текущих событий» (вып. 16-27), Амстердам, Фонд им. Герцена, 1979, вып. 19, с.с. 167-168.

5. «Хроника текущих событий», Нью-Йорк, изд-во «Хроника», 1974, вып. 34, с.с. 65-66.

6. Там же, 1976, вып. 41, с.с. 65-67.

7. Сборник документов Общественной группы содействия выполнению Хельсинкских соглашений в СССР, Нью-Йорк, изд-во «Хроника», 1977, вып. 3, с.с. 21-23.

ЕВРЕЙСКОЕ ДВИЖЕНИЕ ЗА ВЫЕЗД В ИЗРАИЛЬ

Бытовой антисемитизм никогда не прекращался в СССР. В послевоенное время он дополнился государственным антисемитизмом, который дошел до грани погрома перед смертью Сталина, несколько утих сразу после его смерти, но затем стал быстро прогрессировать.

На протяжении всего советского периода евреи были почти полностью лишены институтов национальной культуры (школы, пресса, кино, театр синагоги и т.д.). В последние годы стала совершенно очевидно тенденция оттеснить их от культуры вообще: чрезвычайно затруднена для евреев карьера в любой сфере деятельности; ни один народ не имеет таких стеснений в доступе к высшему образованию. Проведенный активистами еврейского движения и Московской Хельсинкской группой анализ состава принятых на механико-математический факультет Московского университета с 1978 г. в течение нескольких лет показал, что существует негласная норма приема для евреев, и что она примерно вдвое ниже нормы, открыто соблюдавшейся в царское время. [1] Стеснение в доступе к образованию – самая чувствительная из дискриминационных мер против евреев, так как стремление дать образование детям – одна из самых сохранившихся в еврейских семьях традиций.

И тем не менее национальная дискриминация не единственная причина явления, которое принято называть «еврейским движением за выезд в Израиль», и эта общепринятая формулировка не вполне соответствует его сути.

Во-первых, в этом движении участвуют не только евреи. Не могу сказать, сколько процентов от общего числа подавших документы на выезд в Израиль составляют неевреи – 5, 10, 15% или более, если учитывать членов смешанных семей. По сведениям 1977 г., лишь треть запросов, поданных в Риме на вызовы в Израиль, приходились на людей с еврейскими фамилиями. Среди самых активных борцов за выезд в Израиль неевреи – тоже не редкость. Известно, что из 11 осужденных на «самолетном процессе» двое – неевреи; среди арестованных в 1979-1980 гг. участников этого движения в Киеве по меньшей мере трое неевреи (Валерий Пильников, Иван Олейник, Виктор Яненко). Выпуск информационного бюллетеня движения за выезд в Израиль «Исход» начал русский – Виктор Федосеев. Среди демонстрантов в защиту узников Сиона были русские – Лидия Воронина и Олег Попов. Я не занималась специально сбором таких сведений, это первые пришедшие на память имена. Думаю, при желании можно собрать очень значительный список.

Во-вторых, действительной целью большинства участников движения является не Израиль, а эмиграция из Советского Союза: из выехавших по израильским визам лишь меньшая часть отправилась в Израиль, и с каждым годом эмиграции эта часть сокращалась.

Единичные разрешения на выезд в Израиль к родным выдавались и в сталинское время. Заметным в количественном отношении явлением это стало в 60-е годы (с 1960 по 1970 гг. выехали 4 тысячи человек). [2] Первыми получили эту возможность рижские евреи – настоящие сионисты, и они действительно выехали в Израиль. Эта первая брешь, пробитая в «железном занавесе», была большим достижением, одержанным благодаря жертвенности и энтузиазму сионистов из Советского Союза и огромным усилиям международных еврейских организаций. Но как только они пробили эту брешь, в нее устремились не только сионисты. Однако все три компонента этого процесса – советская власть, международное еврейство и подающие на выезд советские граждане – каждый по своим соображениям сгущают его национальную окраску.

Корни явления, называемого «еврейским движением за выезд в Израиль» не только национальные, а глубже и шире – социальноэкономические и политические.

Уезжают ученые, люди искусства и квалифицированные специалисты, которые страдают в СССР от отсутствия творческой свободы, свободы вообще и плохой оплаты труда. Уезжают рабочие – тоже из-за плохой оплаты труда и из-за невозможности легально бороться за улучшение своего положения. Уезжают люди, желающие заняться бизнесом, что нормально в свободном мире, а в социалистических странах грозит тюрьмой.

Думаю, что если бы получение разрешения на выезд было обусловлено принадлежностью не к еврейской, а к любой другой нации, даже русской, процент добивающихся выезда по отношению к общей численности этой избранной нации был бы не меньшим, чем сейчас доля подающих на выезд в Израиль по отношению к численности евреев в СССР, и движение это заслуживало бы название «движение русских (казахов, чеченцев и т.п.) за выезд Куда Угодно, лишь бы Вон из СССР», в такой же степени, в какой нынешнее движение за выезд по израильским визам может называться еврейским.

Сделав эти замечания, перейду к описанию того, что называют «еврейским движением за выезд в Израиль». Я тоже буду его так называть, поскольку евреи, в силу сложившихся обстоятельств, составляют все-таки большинство в этом движении, и его провозглашаемой целью является возвращение евреев на историческую родину.

С момента получения первых выездных виз быстро увеличивалось число заявлений на выезд и накапливалось число оказавшихся в «отказе». Отказничество наступает на неопределенный срок, и может длиться годами. Обычно оно сопряжено с понижением в социальном статусе (скажем, из инженеров в слесари, из научных работников – в сторожа или грузчики) или полной утратой работы и множеством других стеснений.

Отказников объединяет общее стремление вырваться из СССР и общее изгойство. И хотя цель каждого – уехать самому, они нуждаются друг в друге, хотя бы для того, чтобы посоветоваться о возможных шагах к достижению заветной цели, и естественно, – начинают совместно действовать ради этого.

Самой ранней формой совместных действий стали петиции к властям и открытые письма – индивидуальные и коллективные, не только с изложением проблем своей семьи и просьбой о разрешении на выезд для своей семьи, но и с протестами против нарушения права на эмиграцию, против национальной дискриминации евреев, против антисемитских кампаний в советской прессе. Петиционная форма движения до сих пор является наиболее распространенной. Заметный импульс еврейскому движению дала Шестидневная война (лето 1967 г.). Советские евреи пережили радость военной победы Израиля особенно остро. Она подняла их самоуважение, постоянно попираемое, так как свидетельствовала о воинской доблести их народа, прежде не признававшейся окружающими (очень распространенный в СССР предрассудок, что евреи «отсиживались» во время войны с фашистами в тылу, что они – плохие вояки; такие замечания были постоянными в арсенале антисемитов до Шестидневной войны и почти прекратились после нее). Усилившаяся в связи с этой войной антисемитская кампания в советской прессе вызвала, в отличие от прежних лет, резкий отпор в виде открытых писем в газеты с протестами против официального антисемитизма, соответствующие выступления на собраниях, собранных для осуждения «израильской агрессии» и т.д. Подъем национального духа евреев способствовал их сплочению, увеличилось число желающих уехать. Протесты против отказов стали направлять не только в советские инстанции, но и в газеты, и еврейской международной общественности, и в ООН.

Усилился интерес к еврейской истории и культуре среди евреев, не только среди уезжающих. Ввиду почти полного отсутствия соответствующей литературы этот интерес дал толчок еврейскому самиздату.

Еще в 50-е годы несколько еврейских интеллигентов (Э. Моргулис, С. Дольник и др.) стали перепечатывать и передавать из рук в руки статьи и даже книги об евреях, издававшиеся в дореволюционной России, составляли обзоры передач израильского радио, переводили на русский язык книги на еврейские темы с европейских языков. Появились и оригинальные работы, написанные на основе дореволюционной и западной литературы, а также на собственном жизненном опыте. Очень расширилось распространение еврейского самиздата и тамиздата. В Ленинграде была создана подпольная организация («комитет») для печатания еврейского самиздата в широком масштабе (Гилель Бутман и др.). В Кишиневе для этих целей раздобыли множительную машину (Д. Рабинович, А. Гальперин и др.).

Заметной вехой в развитии еврейского движения за выезд в Израиль стал так называемый самолетный процесс.

Летом 1970 г. были арестованы 12 человек, замысливших угон самолета, курсировавшего из Ленинграда в Приозерск. Большинство «самолетчиков» безуспешно добивались разрешения на выезд в Израиль. Советские власти решили использовать это событие для разгрома активизировавшегося еврейского движения. Вскоре после ареста «самолетчиков» были арестованы еще 22 участника еврейского движения – в Ленинграде, Кишиневе и в Риге, которые в попытке угона самолета не участвовали. Прокатилась волна обысков по многим городам. В Ленинграде произвели более 40 обысков – искали еврейский самиздат, тамиздат, учебники иврита.

Суд над «самолетчиками» происходил в декабре 1970 г. Все они утверждали, что не собирались причинять вред летчику, хотели связать его и оставить в Приозерске. Единственный пистолет, которым располагали заговорщики, был неисправным, они знали об этом, и хотели использовать его только для устрашения. Среди пытавшихся захватить самолет был летчик (Марк Дымшиц). Он должен был пилотировать самолет за рубеж. Отрицали «самолетчики» и антисоветский умысел, утверждая, что единственным их желанием было вырваться в Израиль.

Приговор был очень жестоким: Марку Дымшицу и Эдуарду Кузнецову – расстрел, остальным – от 8 до 15 лет заключения. Жестокость расправы, особенно смертные приговоры, потрясли мир. Как раз в это время во франкистской Испании были вынесены смертные приговоры баскским террористам – Советский Союз оказался в хорошей компании. 30 декабря 1970 г. Франко отменил смертные приговоры баскам. В обстановке всеобщего осуждения советскому правительству ничего не оставалось как тоже отменить смертные приговоры, что и сделал кассационный суд, заменив смертные приговоры на 15-летние заключения и снизив срок заключения нескольким другим осужденным. [3]

Летом 1971 г. состоялись суды в Риге, Ленинграде и Кишиневе, так называемые «околосамолетные» процессы. Фактические обвинения сводились к распространению еврейского самиздата, еврейскому самообразованию. Приговоры были от 1 года до 5 лет лагеря. Двое подсудимых на ленинградском «околосамолетном» процессе получили по статье «измена родине» один 10, другой 7 лет лагеря за «связь» с организаторами угона самолета. [4]

Тогда же, в 1970-1971 гг., когда проходили эти судебные процессы, судили Рейзу Палатник в Одессе, Валерия Кукуя в Свердловске, Игоря Гольца в Луцке. Никакого материала для возбуждения этих дел не было, даже по советским меркам. Создается впечатление, что эти процессы были вызваны стремлением местных властей принять участие в антиеврейской кампании, «не отстать» от Ленинграда, Кишинева, Риги. Таковы же суды по обвинению в «клевете на советский строй» над Эмилией Трахтенберг в Самарканде (1971 г.) и над Яковом Ханцисом в Кишиневе (1972 г.). [5]

Однако на этом открытые осуждения «за сионизм» прекратились, хотя антиеврейские суды продолжались. В 1973 г. в Виннице состоялся суд над слесарем Исааком Школьником – его обвиняли не в сионизме, а в шпионаже. [6] Затем последовала серия судов над участниками еврейского движения в различных городах по разным сфабрикованным уголовным обвинениям. Первый такой суд известен в декабре 1970 г., т.е. одновременно с «самолетчиками». В пос. Токсово Ленинградской обл. был осужден на 3 года лагеря по обвинению в «злостном хулиганстве» Игорь Борисов, открыто заявлявший, что считает своей родиной Израиль и стремится туда уехать. Позже такие обвинения были приняты как обычный метод расправы с еврейскими активистами. В 1973 г. в Киеве судили «за хулиганство» А. Фельдмана, в 1974 г. М. Штерна в Виннице – за взятки, в 1975 г. в Ленинграде Гилютина – за незаконный провоз через таможню серебра, в 1975 г. в Одессе Ройтбурта – за сопротивление властям, в 1976 г. в Душанбе А. Завурова – за хулиганство и нарушение паспортного режима. [7]

Кроме того, было несколько судов над желающими уехать за отказы от службы в армии. Положение таких людей было безвыходным, так как служба в армии потом служила причиной отказа на выезд в течение многих лет. О таких судебных процессах известно с 1972 г. В 1975 г. состоялось три таких суда: над Сильницким в Краснодаре, над Винаровым в Киеве, Слининым в Харькове и над Малкиным в Москве. [8]

Надо сказать, что, если при организации всех этих процессов имелось в виду устрашить участников еврейского движения и ослабить его, то достигнутый эффект был как раз обратным. Именно после «самолетного процесса» еврейское движение, как и помощь ему с Запада, активизировались.

Прежде всего активизация выразилась в качественном и количественном росте самиздата. Появились периодические самиздатские журналы. В 1970 г. в Риге стал выходить еврейский самиздатский журнал «Итон» (вышло два выпуска – третий был конфискован на обыске, и издание прекратилось).

С 1970 г. в Москве стал выходить информационный бюллетень еврейского движения за выезд в Израиль «Исход» (Виктор Федосеев). «Исход» составлялся из открытых писем, обращений и официальных документов, относящихся к еврейскому движению. Материалы, собранные в «Исходе», впервые дали общую картину этого движения и позволили определить приблизительно численность его участников. С лета 1971 г. «Исход» сменился «Вестником исхода» (Вадим Меникер, Юрий Брейтбарт, Борис Орлов), а в 1972 г. вышли два выпуска «Белой книги исхода». Редактор этого последнего издания Роман Рутман указывает на преемственность всех этих изданий от правозащитного самиздата – «Хроники текущих событий» и «Белой книги» о суде над А. Синявским и Ю. Даниэлем (см. главу «Правозащитное движение»). [9]

С октября 1972 г. начал выходить литературно-публицистический журнал «Евреи в СССР». В отличие от информационных изданий, этот журнал объявил имена своих составителей. В первую редакцию входили Александр Воронель и Виктор Яхот. В мае 1975 г. были проведены первые обыски по делу, возбужденному против этого журнала. [10]

Евреи-отказники выработали специфические формы борьбы за выезд. 22 июня 1971 г. состоялась первая голодовка на Центральном телеграфе в Москве 30 отказников из Прибалтийских республик. Они послали телеграмму советским руководителям, что не покинут телеграф, пока не получат разрешения на выезд, и оставались там в течение трех суток.

Через месяц там же провели голодовку 44 отказника из Тбилиси, а затем и московские евреи.

В августе 1971 г. в Тбилиси 300 евреев-отказников пришли в ЦК партии. Около ста прорвались внутрь, добились приема у министра внутренних дел Грузии и получили заверение, что еженедельно будут давать разрешения на выезд. В течение нескольких месяцев это обещание выполнялось. [11]

Участники еврейского движения создали целую сеть различных семинаров по еврейской истории и культуре и по разным отраслям науки для оставшихся без работы ученых-отказников, кружки по изучению иврита и основ иудаизма.

В Москве в 1972 г. был организован семинар по физике. Он собирался на квартире Александра Воронеля. Для многих ученых, лишенных работы по специальности в связи с желанием выехать из СССР или за диссидентскую деятельность, эти семинары были единственной возможностью продолжения научного общения с коллегами-учеными. Семинар Воронеля впервые за советский период истории выступил с предложением провести неофициально международную научную сессию. Темой для нее было выбрано приложение физики и математики к иным отраслям науки. Сессия была запланирована на 1-5 июля 1974 г.

Участники семинара создали подготовительный комитет, который обратился к международной научной общественности с предложением принять участие в сессии. В адрес семинара поступило более 30 докладов от ученых, живущих в Советском Союзе, в том числе доклады академика Сахарова и члена-корреспондента Юрия Орлова. Более 120 докладов было прислано из-за рубежа – из Соединенных Штатов, Англии, Франции, Израиля и других стран. Среди выразивших желание принять участие в международной сессии семинара были ученые с мировой известностью, нобелевские лауреаты. С начала мая власти стали принимать меры против подготовки семинара. У его участников отключили телефоны, была блокирована их почтовая связь с заграницей, прерывались телефонные разговоры с заграничными коллегами, заказанные с телефонных станций. В середине мая члены подготовительного комитета были арестованы. Их развезли по московским и подмосковным тюрьмам и продержали до конца срока, намеченного для проведения семинара, до 5 июля, не предъявляя обвинений. Жен участников семинара в дни, когда он должен был проходить, подвергли домашнему аресту: возле дверей квартир и в подъездах стояли милицейские посты, ни в дом, ни из дому никого не пропускали. Зарубежным ученым отказали во въездных визах. Таким образом семинар был сорван. [12]

Следующая попытка проведения международной сессии была предпринята на тему «Еврейская культура в СССР – состояние, перспективы». Сессия была назначена на 21-23 декабря 1976 г. В организационный комитет вошли 30 еврейских активистов из 10 городов. На сессию были предъявлены доклады из Советского Союза, Англии, Швеции, Израиля и США. Власти приняли такие же меры, как против международного семинара по физике, и не пустили иностранных ученых в СССР. Тем не менее семинар состоялся, хоть продолжался не 3 дня, как планировалось, а всего один день из-за отсутствия многих докладчиков, не допущенных на семинар. Присутствовало 50 человек, в том числе академик Сахаров и иностранные корреспонденты. [13]

Еще до возникновения движения за выезд в Израиль в некоторых городах, где во время войны были совершены массовые расстрелы евреев, сложилась традиция поминовения погибших заупокойной молитвой и возложением венков в годовщины их гибели. Самым известным из таких мест является Бабий Яр в Киеве. 29 сентября там много лет подряд собирались родственники и близкие расстрелянных. С началом еврейского движения за выезд в Израиль в этот день туда стали приходить киевские отказники и даже приезжали отказники из других городов.

По мере роста еврейского движения митинги в Бабьем Яру становились все многолюднее: в 1968 г. там собрались 50-70 человек, в 1969 г. – 300-400 человек, в 1970 г. – 700-800. Власти, пытаясь помешать, начали устраивать в этот день официальный митинг, на котором произносили речи заранее подготовленные ораторы. Они говорили об «израильской агрессии», но не упоминали, что похороненные здесь люди – евреи, убитые за то, что они евреи. В 1971 г. в Бабьем Яру собралось около тысячи человек, в том числе отказники из Москвы, Ленинграда, Свердловска, Тбилиси. Они возложили венки с соответствующими надписями. [14]

В Риге такие же поминания проводились ежегодно 29 ноября на Румбольском кладбище. У монумента расстрелянным читали заупокойную молитву – кадеш. В 1970 г. незадолго до суда над «самолетчиками» там собралось 2 тысячи человек. Они требовали освобождения арестованных. В последующие годы в этот день власти стали закрывать доступ на кладбище. [15]

В Минске утвердился обычай собираться 9 мая в День победы на месте бывшего еврейского гетто, где были расстреляны 5 тысяч евреев. Здесь же в это время стали устраивать и официальные митинги. В 1975 г. на таком митинге выступил Ефим Давидович – отказник, полковник в отставке, кавалер 18 орденов и медалей, родственники которого погибли здесь. Он выступил, оттеснив официального руководителя митинга, и призвал бороться с антисемитизмом в любых его проявлениях, в любом государстве. В 1976 г. таким же образом выступил товарищ Давидовича Лев Овсищер – тоже полковник в отставке и тоже отказник. [16] В 1977 г. в митинге участвовали 200 человек. Эта традиция упрочилась, митинги в минском гетто проводятся ежегодно.

С начала 70-х годов в Москве и других городах, где есть синагоги, участники еврейского движения собираются каждую субботу около нее. Здесь узнают новости: кто получил разрешение, кому отказали, кто и каким подвергся преследованиям. Здесь активисты собирают подписи под протестами против стеснения права на выезд, в защиту преследуемых; здесь обращаются с просьбами о материальной помощи, предоставляемой из-за рубежа, договариваются о совместных акциях протеста. Здесь же встречаются с зарубежными туристами, интересующимися проблемами советских евреев.

После 1970 г. стали очень многолюдными собрания около московской синагоги в дни еврейских праздников. Приходят не только отказники, бывает много молодежи. Вся улица перед синагогой оказывается запруженной народом. Собравшиеся пляшут, поют еврейские песни. Нередко такие праздники милиция стремится разогнать, иногда очень грубо.

5 сентября 1975 г., в день еврейского Нового года, милиция направила к синагоге поток машин, перекрыв соседние улицы и вынуждая ехать на толпу. Но люди не разбежались, а стали садиться и ложиться на мостовую перед машинами, и милиция была вынуждена закрыть проезд мимо синагоги. [17]

В 1971 г. произошла первая демонстрация евреев-отказников у пресс-центра международного кинофестиваля, затем – у приемной Президиума Верховного Совета, около здания ТАСС, около ливанского посольства. Старая женщина Геся Пинсон, мать «самолетчика» Бориса Пинсона, провела одиночные демонстрации. Она выходила к зданию ЦК КПСС с плакатом: «Освободите моего сына!» Однажды Гесю арестовали на 10 суток. Но когда она после этого снова появилась у ЦК с плакатом, сына не выпустили, а ее отпустили в Израиль.

В 1975 г. состоялась первая демонстрация в защиту узников Сиона – 24 декабря, в пятилетие вынесения смертных приговоров «самолетчикам». В последующие годы эта демонстрация повторялась ежегодно на том же месте на ступенях библиотеки им. Ленина, напротив здания Президиума Верховного Совета СССР под лозунгом «Свободу узникам Сиона!». После первой такой демонстрации были осуждены на ссылку двое из девяти ее участников, но следующая демонстрация собрала уже 37 человек. [18]

19 сентября 1976 г. 12 московских отказников подали в ОВИР коллективное заявление с требованием сообщить им отказы в письменной форме с указанием причин и сроков отказа. Через месяц, не получив ответа на заявление, его авторы пришли в Приемную Президиума Верховного Совета с требованием ответа на заявление, поданное месяц назад. Они отказались покинуть приемную, пока их законное требование не будет удовлетворено. Вечером дружинники силой выдворили их из приемной, загнали в автобус и, увезя за город, высадили. На следующий день все повторилось, но евреи отказались выходить из автобуса в пустынном месте недалеко от Москвы. Их вышвырнули силой, избив при этом. После этого происшествия в Приемную явились уже не 12, а 44 человека. Они повторили требование 12-ти, а также требовали наказания виновных в избиении. Делегацию отказников принял министр внутренних дел Щелоков, но он не дал ответа ни на один вопрос. Тогда 44 человека, надев желтые звезды, прошли по центру Москвы к ЦК партии. На следующий день все повторилось.

Это противоборство продолжалось, пока власти не прибегли к задержаниям упорных на квартирах и по дороге в приемные, штрафам и 15-суточным арестам.

Двое из избитых в автобусе отказников – Иосиф Асс и Борис Чернобыльский были арестованы по обвинению в хулиганстве – им вменялось в вину избиение дружинников. 30 октября стало известно, что следствие по их делу закончено, но при этом не был допрошен ни один из свидетелей происшествия в автобусе – отказников. Стало ясно, что арестованных осудят по показаниям дружинников, как не раз бывало на такого рода судах над диссидентами.

1 ноября 1976 г. была создана Группа содействия гласному общественному разбирательству причин и обстоятельств ареста Асса и Чернобыльского. В нее вошли активисты еврейского движения, наблюдатель от Московской Хельсинкской группы (см. главу «Правозащитное движение») и консультант по правовым вопросам – адвокат С.В. Каллистратова. Группа стала активно расследовать дело и направила в советские и международные организации ряд заявлений, в которых освещались обстоятельства дела Асса и Чернобыльского с указанием, что никто из многочисленных свидетелей происшествия, известных Группе, не был допрошен и что не приняты меры к наказанию виновных в избиении отказников. 15 ноября оба арестованных неожиданно были освобождены. Документ об освобождении гласил, что «совершенное ими деяние утратило общественноопасный характер». Эта формулировка прикрывала отступление властей. [19]

В этом случае, как и во многих других, в диссидентском и особенно в еврейском движении, трудно сказать, что именно обеспечило успех – международное вмешательство или активность участников движения. В еврейском движении сказать это в каждом конкретном случае почти невозможно, потому что чаще всего внешний нажим происходит негласно, и даже если он не имел места в данном случае или был не очень силен, именно он мог иметь решающее значение, так как власти знают о постоянном и сильном давлении со стороны еврейского лобби и всегда в отношениях с еврейским движением учитывают это.

Наиболее сильный всплеск еврейских демонстраций пришелся на 1978 г.

С октября 1977 г. 12 отказниц-долгосрочниц безуспешно требовали приема у Брежнева для рассмотрения их дел. Одной из них – Дине Бейлиной – дали разрешение на выезд. Остальные решили подкрепить свои требования демонстрацией. 8 марта (Международный женский день) отказницы решили собраться на традиционном месте еврейских демонстраций в Москве – у Библиотеки Ленина напротив Президиума Верховного Совета СССР. Однако большинство намеревавшихся принять участие в демонстрации были задержаны по дороге. Только две женщины добрались до назначенного места и развернули плакаты на иврите. Их задержали и до вечера они пробыли в милиции.

12 марта состоялась еврейская демонстрация у Дома Дружбы. Демонстранты (человек 25-30, среди них – А.Д. Сахаров) протестовали против нападения арабских террористов на мирных жителей, во время которого погибли дети. Демонстранты развернули плакаты «Позор убийцам детей!». Окружающая публика вырвала эти плакаты и порвала их.

23 мая произошла повторная демонстрация отказниц – на этот раз у Кремлевской стены. 6 женщин стояли с плакатом «Визы в Израиль!». Демонстрация длилась 7 минут, пока ее участниц не увезла милиция.

25 мая 24 отказницы направили в Президиум Верховного Совета СССР сообщение, что они намерены 1 июня, в День ребенка, выйти на демонстрацию вместе с детьми, и поэтому настаивают на обеспечении безопасности. Накануне 1 июня они вместе с детьми собрались на двух квартирах – у Розенштейнов и у Цирлиных. В тот же вечер у дверей этих квартир были поставлены милицейские посты. На следующий день движение перед домами перекрыли, на улицу никого не выпускали, у всех проверяли документы. Женщины, не имея возможности выйти, провели демонстрацию в квартирах. Они выставили в открытые окна плакаты со своими требованиями и скандировали около окна – «Визы в Израиль!». Демонстрация продолжалась 20 минут. Все это время милиция ломилась в двери. Утром 3 июня на тротуаре перед квартирой Розенштейнов появилась несмывающаяся надпись крупными буквами: «Евреев – в гробы!». Супруги Розенштейн, встав по обе стороны от надписи, стали читать псалмы и тору. К ним присоединились несколько отказников, живущих по соседству. Сразу же появилась милиция. Молитву не прерывали, но когда, окончив ее, отказники удалились, надпись была закрашена.

Демонстрации в квартирах были проведены тогда же, 1 июня, и в других квартирах отказников, в частности, у Иды Нудель и у Слепаков. Нудель и Владимир Слепак были осуждены за эти демонстрации на ссылку по обвинению в хулиганстве. [20]

Таким образом, наиболее распространенными формами еврейского движения являются петиции и открытые письма, демонстрации, голодовки. Но в истории еврейского движения за выезд в Израиль не проявилась тенденция к созданию правозащитных организаций.

Создание Группы содействия освобождению Асса и Чернобыльского интересно тем, что это – единственный в еврейском движении случай открытой правозащитной ассоциации. Кроме этого, известны только упоминавшиеся уже комитеты по организации международных сессий научных семинаров. Эти комитеты, как и группа по делу Асса и Чернобыльского, были задуманы не как постоянно действующие, а для обеспечения конкретной кратковременной цели. Однако деятели еврейского движения, как активисты, так и «рядовые» отказники, охотно обращаются в независимые ассоциации правозащитников. Много обращений было в Комитет прав человека в СССР и затем в Московскую Хельсинкскую группу.

Хельсинкские группы были первыми правозащитными ассоциациями, куда наряду с правозащитниками вошли и еврейские активисты.

В этой связи интересно проследить эволюцию отношения участников еврейского движения к правозащитной деятельности.

Добиваясь разрешения на выезд, отказники действуют правозащитными методами, какими являются все описанные выше действия. Эта коллективная правозащитная борьба, собственно, и сформировала из разобщенных отказников общественную силу – еврейское движение за выезд в Израиль. Довольно скоро было замечено, что быстрее отпускают не тех, кто смиренно сидит в отказе, а тех, кто «шумит» и настаивает на своем праве уехать.

В июне 1969 г. три человека, получившие отказы (У. Клейзмер, Б. Борухович и Б. Шлаен) выступили с публичным обращением. Они требовали разрешения на выезд, ссылаясь не на стремление воссоединиться с родственниками (единственная причина выезда, признаваемая властями), но на свою принадлежность к еврейскому народу и желании дать детям еврейское воспитание, что в Советском Союзе невозможно из-за полного отсутствия условий для развития еврейской культуры. В 1970 г. все трое получили разрешение на выезд. [21] Видимо, власти предпочли избавиться от беспокойных граждан. Конечно, в каждом отдельном случае публичные требования рискованны, так как невозможно рассчитать, сразу ли попадешь за границу или сначала в лагерь (попавших в лагерь за активность в еврейском движении после отбытия срока, как правило, выпускают). Несмотря на риск, немало отказников решились на открытую борьбу.

Но и ввязявшись в борьбу за эмиграцию, подавляющее большинство отказников глухой стеной отгораживалось от правозащитников, хотя те горячо им сочувствовали, как людям, терпящим нарушение одного из непреложных человеческих прав и выступали в защиту насильственно задерживаемых в СССР. Большинство отказников мыслило по следующей схеме:

«Я не хочу иметь ничего общего с этой страной. Я хочу уехать, а для этого мне не нужно ссориться с властями. Ведь разрешение зависит от них, а не от диссидентов, и поэтому лучше быть от этих диссидентов подальше».

В 1969 г. Юлиус Телесин первым из активных правозащитников подал заявление на выезд в Израиль. К нему тотчас явилась группа молодых отказников, которые пригрозили избиением, если он и после подачи заявления будет продолжать правозащитную деятельность. Они боялись, что это скомпрометирует еврейское движение в глазах властей и навлечет на него их гнев. Какого же было потрясение в отказнической среде, когда именно Телесин очень быстро получил разрешение на выезд. Его проводы были первым совместным мероприятием участников двух движений – еврейского и правозащитного. С тех пор медленно, но все-таки началось сближение между ними.

Случай Телесина оказался первым в целом ряду выездов правозащитников (евреев и неевреев) по израильским визам. Стало ясно, что власти склонны использовать этот канал для избавления от активистов правозащитного движения, арест которых по каким-либо причинам неудобен. Еврейские активисты помогали таким людям в получении вызова из Израиля. С этих пор участники еврейского движения стали меньше осторожничать относительно общения с правозащитниками и позволяли себе время от времени оказывать им поддержку. Стали появляться подписи евреев-отказников под протестами против преследований правозащитников, и даже стало случаться, что именно стремление к выезду толкало некоторых отказников в правозащитное движение. Хоть и редко, но бывало, что правозащитная активность стала предшествовать подаче заявления на выезд в расчете на желание властей избавиться от такого человека.

Заметный толчок к сотрудничеству между еврейским и правозащитным движением дало подписание Хельсинкских соглашений.

В советском законодательстве нет запрета на выезд из страны, но и не декларировано это право – там просто нет речи об этом. Но в Заключительном Акте вопросу о воссоединении семей посвящен специальный пункт, один из наиболее четко сформулированных в гуманитарных статьях Заключительного Акта. Советское правительство обязалось рассматривать такие просьбы благожелательно. Разумеется, отказники тут же стали ссылаться на этот документ. Когда создалась Московская Хельсинкская группа, целью которой было содействие выполнению гуманитарных статей Хельсинкских соглашений, активисты еврейского движения естественно включились в нее. Среди основателей группы были отказники Виталий Рубин и Анатолий Щаранский, затем в нее вошли Владимир Слепак и Наум Мейман. Отказники-евреи приняли участие в работе Литовской и Грузинской Хельсинкских групп (Эйтан Финкельштейн в Литве, братья Григорий и Исай Гольдштейны в Грузии). Как и остальные члены групп, евреи-отказники занимались не только проблемами, связанными с выездом в Израиль, но всем диапазоном общественных проблем. Особенно это верно по отношению к Щаранскому, который стал одним из ведущих деятелей Московской Хельсинкской группы. Эта деятельность способствовала сближению еврейского движения с другими диссидентскими движениями – религиозными и национальными, в том числе с другими движениями за эмиграцию – немцев и пятидесятников. Именно через Московскую Хельсинкскую группу познакомились с проблемами пятидесятников и стали активно помогать им участники еврейского движения Лидия Воронина и Аркадий Полищук. Эмигрировав, они продолжали усилия в помощь пятидесятникам. Полищук стал официальным представителем пятидесятников за рубежом. В СССР пятидесятникам стал помогать отказник В. Елистратов. Анатолий Щаранский много занимался немецкой эмиграцией. Он помог английским кинематографистам, приехавшим в Москву, незаметно для властей снять фильм о советской эмиграционной политике. Значительная часть этого фильма посвящена немцам. Щаранский же представил немцев-отказников западным корреспондентам на специально для этого организованной пресс-конференции. Владимир Слепак ездил по поручению Московской Хельсинкской группы в Ленинград, где объявила голодовку Эмилия Ильина – русская, добивавшаяся права на выезд из СССР. [23]

Власти стремятся не допустить объединения различных диссидентских движений между собой и с правозащитным движением. Думаю, А. Щаранский был обвинен в «шпионаже» и осужден на 13-летний срок именно потому, что он стал олицетворением этой усилившейся тенденции к объединению еврейского эмиграционного движения с правозащитным, с одной стороны, и с еврейскими организациями на Западе – с другой.

Стремление властей разрушить наметившееся объединение еврейского движения с правозащитным подтверждается анализом списка евреев-отказников, репрессированных в апогей этого сближения – в 1977-1978 гг.: Щаранский, Слепак, Ида Нудель и Иосиф Бегун. Все они активно участвовали как в еврейском, так и в правозащитном движении.

После этих движений произошел спад правозащитной активности еврейского движения в Москве, которая до тех пор была его центром.

Здесь создалось ядро отказников-долгосрочников, среди которых были люди с научной известностью (А. Лернер, В. Рубин и др.), со знанием английского языка, что способствовало общению с многочисленными в Москве посланцами еврейских организаций и туристами, интересующимися положением евреев в СССР. Это ядро московских активистов составили люди, полные решимости не только добиться выезда для себя, но и участвовать в решении еврейской проблемы в СССР. Вокруг этого ядра группировались смены волн московских отказников, к ним приезжали за советом и помощью из других городов. Они стали центральными фигурами еврейского движения и служили связующим звеном между этим движением и Западом. Именно они вступили в 1976 г. в тесные отношения с ведущими московскими правозащитниками. Отход еврейских активистов от правозащитного движения объясняется не только несомненной личной опасностью этого альянса для еврейских активистов. Резко против такого объединения настроены еврейские организации на Западе, от которых в значительной степени зависит интенсивность усилий в пользу каждого отказника и даже материальная помощь им.

Но дело не только в усилиях советских карательных органов и еврейских организаций, которые в данном случае действуют в одном и том же направлении. Имманентным разъединяющим моментом служит то обстоятельство, что еврейское эмиграционное движение, будучи по методам правозащитным, состоит из людей, которые имеют целью не оздоровление жизни в СССР, а выезд из него. Цель участников еврейского движения – эмиграция, и это определяет их качественно иной психологический тип. Большинство подающих на выезд озабочено не гражданскими проблемами, а устройством своей жизни и жизни своей семьи. Их искреннее желание – избежать конфликтов с властью. Оказавшись в отказе, они вынужденно оказываются перед дилеммой: решаться ли на такой конфликт – и большинство не решается. Те же, кто по велению натуры или в силу обстоятельств идут на конфликт, опять же делают это только ради собственного выезда, и только немногие логикой борьбы оказываются втянутыми в гражданскую проблематику. Таким образом, в массе своей участники еврейского движения, даже активные и смелые люди, чужды гражданским интересам или, во всяком случае, захвачены ими не настолько, чтобы они вытеснили личные цели. Но в советских условиях гражданское противостояние требует отрешенности от личных стремлений, жертвенности, и это определяет психологический тип участников диссидентских движений больше, чем их политические взгляды. В этом смысле участники эмиграционных движений не являются диссидентами в том специфическом значении, какое получил этот термин в советских условиях. В этом принятом значении термин «диссидент» применим лишь к небольшой части активистов еврейского движения.

Низкий уровень общественного и даже национального сознания основной массы подающих на выезд и, следовательно, отказников тоже, из которых и выходят участники еврейского движения, не остался не замеченным «идейными» активистами, и вызвал их тревогу. В поисках решения этой проблемы наметились два направления – «культурники» и «эмиграционщики».

Идея «культурников» состояла в возрождении национального самосознания евреев через приобщение их к еврейской культуре. «Культурники» видели главную задачу в распространении среди евреев знания истории и религии своего народа, в возрождении национальных традиций, национальной общественной жизни.

«Наше дело – в возрождении у евреев в СССР сознания национальной принадлежности к еврейскому народу, а там пусть каждый решает, добиваться ли выезда или оставаться в СССР, но и в Израиле и в СССР еврей должен быть евреем»,

– таков примерно ход рассуждений «культурников».

«Культурники» сгруппировались вокруг журнала «Евреи в СССР» и создали в 1975 г. журнал «Тарбут» («Культура»). Из известных отказников к этой «партии» принадлежали В. Браиловский, В. Файн, В. Престин, Ф. Дектор, М. Азбель и др. Благодаря энергии «культурников», широко распространились семинары по изучению еврейской культуры и иудаизма, кружки иврита – не только в Москве и Ленинграде, но и в других городах. «Культурники» ввели обычай собираться в национальные еврейские праздники за городом. Там разучивали и пели еврейские песни, там царил дух национального объединения. «Культурники» же организовали группы для еврейских детей, как бы неофициальные детские сады, с уклоном к еврейскому воспитанию – языковые занятия, рассказы из еврейской истории и т.п. Плодами этих усилий пользовались не только отказники, но и евреи, по разным причинам не подавшие на выезд, но сознающие свою принадлежность к еврейскому народу.

«Культурники» полагали, что возрождение национального самосознания благотворно скажется и на остающихся (прекратит, а то и повернет вспять процесс ассимиляции), и на выезжающих (еврей, осознавший себя евреем, поедет именно в Израиль, а не в США или еще куда-нибудь). Они возлагали вину за увеличение выезда в США на бездействие активистов, не прилагающих достаточно усилий в деле национального просвещения.

«Эмиграционщики», не возражая в принципе против усилий по возрождению национальной культуры, скептически относились к их успешности в советских условиях. Они утверждали, что ни один народ в СССР не имеет полноценной национальной жизни, и евреи тем более не смогут этого добиться. Единственная возможность для советских евреев – исход. «Эмиграционщики» видели свою миссию в обеспечении как можно более широкого выезда. «Эмиграционщики» (А. Лунц, А. Щаранский, В. Слепак, А. Лернер, В. Рубин, М. Агурский и др.) составляли более многочисленную и влиятельную «партию», чем «культурники». Они направили усилия на укрепление связей еврейского движения с международными еврейскими организациями и поддерживающими их политическими силами. Они организовали широкий сбор сведений об отказниках по всему Советскому Союзу – их численности, статуса, их семейного и материального положения, причинах отказа (официальных и фактических), длительности ожидания в каждом случае и т.д. Упор делался не только на всеохватность, но и на оперативность информации: все ставшие известными факты стремились как можно скорее передать за рубеж.

«Эмиграционщики» стали постоянно составлять подробные отчеты за короткие периоды – помесячные, поквартальные и т.д., в которых давалась общая картина еврейского движения и анализировались его тенденции. Усилия «эмиграционщиков» вызвали живой отклик зарубежных евреев, главным образом американских. Активизировались в помощь еврейскому движению в СССР существовавшие еврейские организации и создавались новые – специально для этой цели. В СССР постоянно ездили их посланцы – и как туристы, и в составе официальных делегаций. Потоком шла материальная помощь, которую оказывали и раньше, но в середине 70-х годов она резко увеличилась. За рубежом проводились многотысячные демонстрации в защиту советских евреев и в защиту отдельных отказников. Усилилась лоббистская поддержка исхода евреев из СССР. Стали заметны усилия правительства США в пользу этого движения: досрочное освобождение участницы «самолетного процесса» Сильвы Залмансон в 1974 г. и остальных евреев-самолетчиков в 1979-1981 гг., но особенно – «поправка Джексона-Ванека», постановление Конгресса США, что статус наибольшего благоприятствования в торговле с Соединенными Штатами будет предоставляться лишь странам, не чинящим препятствий эмиграции.

Между «культурниками» и «эмиграционщиками» не было резкого деления – в журнале «Евреи в СССР» нередки были статьи «эмиграционщиков», они принимали участие (даже в качестве докладчиков) в некоторых семинарах, поддерживали кружки иврита, совместно отмечали за городом день независимости Израиля и т.п., участвовали в подготовке международного семинара по еврейской культуре в декабре 1976 г. Но когда в 1975 г. в Москву приехала делегация американских конгрессменов и сенаторов, беседовать с «эмиграционщиками» и «культурниками» им пришлось отдельно, так как несовместимы были их позиции по очень важному политическому вопросу – об отношении к выезду евреев в США. «Эмиграционщики» настаивали на свободе выбора страны проживания (полагая, что еврею всюду будет легче обрести национальное сознание и приобщиться к еврейской культуре, чем в СССР), «культурники» же настаивали на обязательности выезда именно в Израиль, не останавливаясь перед требованием прекращения помощи тем, кто, выехав за рубеж, не добирался до Израиля, и административных мерах против них. Как известно, израильское правительство поддерживало в этом «культурников», но «эмиграционщики» были теснее, чем «культурники», связаны с международными еврейскими организациями.

Наступление на еврейское движение, усилившееся в 1977 г., началось с арестов наиболее активных «эмиграционщиков» – для властей неприемлемы были их тесные контакты как с международными еврейскими организациями, так и с правозащитниками внутри страны.

15 марта 1977 г. был арестован Щаранский. Его арест сопровождался разнузданной антисемитской кампанией в прессе. Затем последовали аресты четы Слепаков, Иды Нудель, Иосифа Бегуна (лето 1978 г.). [23]

После устранения активных «эмиграционщиков» власти принялись за «культурников», арестовав редактора журнала «Евреи в СССР» Игоря Губермана (в августе 1979 г.) и Виктора Браиловского (в ноябре 1980 г.), хотя журнал перестал выходить в 1978 г. Аресты ведущих деятелей обоих направлений еврейского движения очень снизили его активность. На этом сниженном уровне различия между «эмиграционщиками» и «культурниками» стерлись. Активисты еврейского движения продолжают собирать и передавать на Запад информацию о состоянии исхода, но связи их сократились, и информация эта не столь широка и оперативна, как в годы наибольшей активизации движения, хотя и сейчас информация о еврейском движении на Западе полнее, чем о других (но это, пожалуй, определяется не столько состоянием движения, сколько сохранившимся активным интересом еврейских организаций на Западе).

Реже стали демонстрации отказников. Единственная известная в 1979 г. демонстрация была проведена в Москве 9 отказниками 19 апреля перед зданием МИД после того как 50 женщин получили в ЦК КПСС отказ в приеме. Демонстрантки держали плакаты «Визы в Израиль!». Их несколько часов продержали в милиции, нескольких оштрафовали, а Б. Елистратову арестовали на 15 суток. [24]

Однако ежегодно продолжались попытки проведения демонстраций, ставших традиционными. В Бабьем Яре, где с 1977 г. перестали устраивать официальные митинги в годовщину расстрела евреев, собралось в тот год 44 человека – москвичи не смогли добраться до Киева, так как были задержаны.

В 1981 г., в 40-летнюю годовщину расстрела, в Бабий Яр устремились евреи из разных городов. Однако до места добрались лишь четверо одесситов, они и прочитали заупокойную молитву.

Но и в Минске в 1981 г. на День поминовения собралось невиданно много людей – несколько десятков тысяч человек. Отказник Горелик получил слово, однако, когда его речь показалась неугодной распорядителям митинга, были включены громкоговорители, заглушившие его голос. [25]

Демонстрацию солидарности с узниками Сиона, проводившуюся с 1975 г., в 1980 г. провести не удалось – лишь два-три человека добрались до ступеней библиотеки Ленина. В 1980 г. было задержано 14 человек, намеревавшихся провести демонстрацию. В 1981 г. 60 еврейских активистов из разных городов заменили участие в демонстрации объявленной голодовкой в этот день. Таким же образом отметили евреи-отказники открытие Мадридской конференции хельсинкских стран в ноябре 1980 г. В этой голодовке участвовало более 200 человек. [26]

С 1979 г. участилось использование индивидуальных и семейных голодовок как средства протеста против отказа в выезде (москвички М. Флейшгаккер и Н. Храковская, семья Очеретянских из Киева, Фрида Бреслав из Риги, голодавшая 45 дней, и др.).

В 1981 г. московские отказники отметили загородным гулянием день независимости Израиля, хотя удалось это не сразу. 3 мая, приехав в назначенное место в подмосковном лесу, они встретили там милиционеров, которые сообщили им, что в лесу проводится «санитарный день». Было решено собраться через неделю в другом месте. Там их обнаружили только через 2,5 часа – прибыла милиция и пришлось разойтись. При этом Борис Чернобыльский был обвинен в нападении на милиционера, и осужден на годичный лагерный срок, хотя многочисленные свидетели единодушно утверждали, что Чернобыльский даже близко к милиционеру не подходил. Так через 5 лет было осуществлено осуждение Чернобыльского «за сопротивление милиции», сорвавшееся в 1976 г. [27]

Отказники продолжают обращения с петициями. В 1980 г. наибольшее число подписей (143) было собрано под обращением к Мадридской конференции – подписавшие петицию сами принесли ее в Приемную Верховного Совета. В 1981 г. наиболее представительной была петиция к XXVI съезду КПСС, содержавшая подробное описание дискриминации евреев в СССР во всех областях жизни и культуры, в связи с чем единственным выходом для советских евреев стал выезд из страны, резко сокращенный властями в 1980 г. [28]

Основной формой активности евреев-отказников с середины 1978 г. стали семинары и различные кружки.

С 1977 г. занятия московского семинара по физике происходили в квартире Браиловских. 12 апреля 1980 г. этот семинар провел международную сессию – наиболее успешную по сравнению с тремя предыдущими попытками такого рода.

10 апреля в квартиру Браиловского, где должен был происходить семинар, взломав дверь, ворвались с обыском. Браиловского доставили в отделение милиции, где ему сообщили, что он арестован, и препроводили в камеру предварительного заключения. Но через 5 часов мера пресечения была изменена на подписку о невыезде и его отпустили, «посоветовав» отказаться от проведения семинара. Одновременно были проведены обыски у других участников подготовки международной сессии семинара по коллективным явлениям в физике – на обыске отбирали научные материалы.

Семинар тем не менее состоялся. В нем приняли участие 20 советских ученых и 26 их зарубежных коллег. Некоторые из них указывали в просьбах о въездных визах, что едут для участия в семинаре – и визы были выданы. На сессии были зачитаны, среди прочих, и сообщение Юрия Орлова, присланное из Пермского лагеря, и сообщение Андрея Дмитриевича Сахарова, присланное из Горьковского заточения. [29]

После международной сессии еженедельные собрания семинара продолжались вплоть до ареста Браиловского. Однако вскоре после этого ареста, 23 ноября 1980 г., работа семинара была блокирована: милиционеры и лица в штатском не пропустили его участников в квартиру Браиловских.

23 ноября, когда участников семинара не пустили на обычное место занятий, они собрались на квартире профессора Александра Иоффе и все-таки провели семинар. На следующий день Иоффе был вызван в КГБ и его предупредили о «серьезных последствиях», если и впредь он будет предоставлять свою квартиру для занятий научного семинара. Он пренебрег предупреждением. В ночь с 9 на 10 декабря дверь в его квартиру была полита бензином и подожжена. 10 декабря Иоффе получил очередной отказ в выезде.

Такие же препятствия переживал научный семинар, руководимый Александром Лернером. В конце 1980 г. 95 отказников подписали протест против преследований научных семинаров.

Кроме этих семинаров, в Москве было несколько семинаров по еврейской культуре и семинар по юридическим проблемам, связанным с эмиграцией. В 1979 г. этот семинар стал издавать бюллетень «Выезд в Израиль – право и практика» (издатель – М. Беренштейн). Гораздо многочисленнее семинаров были кружки по изучению иврита. Их посещали не только отказники. С конца 1980 г. преподаватели иврита оказались под постоянным давлением КГБ. Один из них – Леонид Вольвовский – был выслан из Москвы в Горький, по месту своего прежнего жительства. В ноябре 1981 г. около 80 московских преподавателей иврита были предупреждены, что их ждет такая же судьба, если они не прекратят занятия. [30]

Из-за преследований кружков стало меньше, но все-таки изучение иврита, еврейской истории и иудаизма не прекратилось. Такие кружки распространились не только в Москве, но во всех городах со значительным еврейским населением. По крайней мере два семинара по еврейской культуре работали в Ленинграде в 80-е годы. Кинорежиссер Леонид Кельберт организовал там также неофициальную театральную труппу – ее участники ставили спектакли на еврейские темы. Такие же труппы возникли в Москве [31] и Киеве, где в течение нескольких лет шла борьба за постоянное помещение для любительского еврейского театра. [32] С 1977 г. работали семинары по еврейской культуре в Кишиневе, несколько позже появились такие семинары в Харькове, Риге и Киеве. [33]

После арестов 1977-1978 гг. ведущая и объединяющая роль московских отказников снизилась, но при этом выросла самостоятельная активность отказников Ленинграда, Харькова, Кишинева и особенно Киева. Москва перестала быть безусловным центром еврейского движения, зарубежные связи появились у отказников перечисленных городов и в Прибалтике – через туристов и с помощью телефонных разговоров. Хотя среди голодавших перед началом Мадридской конференции в 1980 г. москвичи все-таки преобладали, по другим формам активности провинциальные города стали обгонять Москву.

В Харькове, где в 1977 г. было всего 20 семей отказников, работал семинар по еврейской культуре. С конца 1979 г. численность отказников выросла там до 400 человек. Инженер Александр Парицкий организовал неофициальный университет для детей отказников, лишенных возможности учиться в государственных учебных заведениях. В университете читали лекции и вели занятия отказники же, лишенные работы по специальности. Проводились занятия и по гуманитарным и точным наукам. [34]

В Новосибирске в 1979 г. трое активистов создали Общество дружбы с Израилем на основании регламента обществ с другими странами, существующих в СССР. Несмотря на увольнение основателей Общества с работы, оно продолжало функционировать. [35]

В том же Новосибирске четверо отказников вызвали панику среди городского начальства, обратившись в горисполком с просьбой зарегистрировать демонстрацию, которую они намеревались провести 25 апреля 1981 г. в центре города (маршрут был точно указан) с плакатами «Вся власть Советам!», «Да здравствует демократия!» и с цитатой из речи Брежнева на XXVI партсъезде о необходимости выполнения всех советских законов. Автор письма писали, что цель их демонстрации – обратить внимание общественности на игнорирование советских законов в Новосибирске, в частности, в отношении жителей города, добивающихся выезда из СССР. Письмо было разослано в 55 инстанций Новосибирска и в центральные органы власти. В день демонстрации милиция оцепила не только квартиры авторов письма, но районы, где они жили, и улицы по указанному маршруту демонстрации. По городу ходили слухи о намечающейся многотысячной демонстрации. Двое из четырех подписавших письмо вскоре получили разрешение на выезд. [36]

В начале 80-х годов наиболее решительными в публичных выступлениях стали отказники Киева. К концу 1979 г. в Киеве насчитывалось около 2 тысяч отказников. К апрелю 1980 г. их численность возросла из-за очень жестких правил на получение разрешения – его стали выдавать только по вызовам от родителей и детей. В марте 1980 г. киевские отказники сообщили, что за предыдущие 6 месяцев было получено 70 разрешений и 3 тысячи отказов. [37]

На массовые отказы киевляне ответили коллективными протестами. Постоянным местом их встречи по субботам стал Киевский ОВИР. По четвергам вошло в обычай встречаться у здания МВД – там проводились молчаливые демонстрации.

Первая коллективная жалоба была датирована 7 февраля 1980 г. Ее подписали 97 человек. 18 февраля делегация из 102 отказников повезла эту жалобу в Москву. 18 марта в Москву ездила делегация из 40 человек со следующим обращением (117 подписей).

С конца апреля около 100 наиболее активных деятелей еврейского движения подвергались вызовам в КГБ, милицию и т.д. Их предупредили, что если они не утихомирятся, то их ждут серьезные репрессии. 23 апреля четыре киевских отказника обратились к мировой еврейской общественности с призывом о помощи евреям Киева в ожидании массовых репрессий.

В мае и в последующие месяцы из Киева в Москву ездили делегации, хотя их участников снимали с поездов, подвергали домашним арестам и арестам на 10-15 суток «за хулиганство», избиениям на улицах «неизвестными людьми» и т.п. [38]

Общее усиление репрессий с 1979 г. сказалось и на еврейском движении. Чрезвычайно увеличилось число кратких арестов – по 10-15 суток. Аресты с осуждением на лагерные сроки, как и активность, распределились между Киевом, Москвой, Ташкентом, Кишиневом и Харьковом. Киев получил «первенство» по числу осужденных: в 1979-1983 гг. здесь были осуждены 10 отказников.

Для расправ с отказниками чаще всего использовались сфабрикованные уголовные обвинения главным образом в «тунеядстве» и «хулиганстве», но киевлянин Станислав Зубко получил лагерный срок за «хранение оружия и наркотиков», подброшенных в его квартиру. [39] С 1980 г. возобновились осуждения активистов еврейского движения по политическим статьям, но не за «сионизм», как это делали в начале движения, а по обвинению в «клевете на советский строй». Так в 1981-1982 гг. были осуждены В. Цукерман и Я. Локшин в Кишиневе. А. Магидович в Туле, А. Парицкий в Харькове, В. Браиловский в Москве. [40]

В ноябре 1982 г. москвич Иосиф Бегун был арестован по обвинению в «антисоветской агитации и пропаганде». [41]

Общее состояние еврейского движения и его развитие характеризуется следующими цифрами. За десятилетие (1970-1980 гг.) были осуждены на лагерь или ссылку более 70 участников еврейского движения. За это время выехали по израильским визам 250 тысяч человек. В 70-х годах число разрешений постепенно росло (1975 г. – 13 тысяч, в 1976 г. – 14 тысяч, в 1977 г. – 17 тысяч, в 1978 г. – 36 тысяч, в 1979 г. – 51300. Затем эмиграция стала идти на убыль: в 1980 г. – 9640 человек, в 1982 г. – 2692 человека. При колебаниях численности выехавших по израильским визам росло число «прямиков», т.е. едущих не в Израиль. В 1979 г. в Израиль прибыло 17550 человек (34,2% выехавших по израильским визам), в 1980 г. – 7220 (33,6%), в 1981 г. – 1790 (18,9%), в 1982 г. – 733 (27,2%). [42]

Таким образом, большинство евреев, покидающих Советский Союз, предпочли решить свою будущую судьбу так, как решали ее евреи из России испокон веков – отправившись в Соединенные Штаты.

Ужесточение правил выдачи разрешений на выезд в 1980 г. шло по пути сокращения круга родственников, к которым разрешался выезд, и увеличения числа немотивированных отказов по «секретности». Общее число отказников к началу 1981 г. приблизилось к 40 тысячам. [43] Среди них в особо тяжелом положении оказались специалисты высокой квалификации по естественным наукам – около 500 кандидатов наук и около 40 докторов. Таким людям ранее других прекратили выдачу разрешений на выезд, сопротивляясь «утечке мозгов». Между тем примерно половина из них были уволены при подаче заявления об эмиграции и оказались лишенными работы по специальности; кроме того, их в массовом порядке стали лишать научных степеней и званий. [44]

К 1982 г. стало очевидно, что власти, чудесным стечением обстоятельств подвигнутые на расширение эмиграции в 70-е годы, вернулись к своей обычной политике «границы на замке». Однако в стране остались десятки тысяч людей, уже подавших заявления на выезд. Они оказались в трагическом положении. Факт подачи заявления не только лишал их прежнего социального статуса, но перевел в разряд «нелояльных» с точки зрения властей. С прекращением эмиграции они оказались обреченными на изгойство на неопределенно долгое время, возможно – пожизненно. В городах со значительным еврейским населением эти безнадежные отказники составляют компактные общества. Их совместная активность ради выезда постепенно затихла. Кто мог, вернулся к прежней обычной жизни, но не всем это удалось и в бытовом смысле и в психологическом. Не только отказники, но и не подававшие на выезд евреи восприняли конец эмиграции как мрачное знамение. Сплоченность евреев (отказников и не отказников) усилилась из-за все более открытого антисемитизма в обоих его видах – и бытового и официального. Невозможность исхода обратила разбуженную национальную энергию евреев на создание какого-то подобия жизни здесь, на месте. Так «культурники» победили «эмиграционщиков».

Однако оказались среди отказников и такие, у которым утрата надежды на эмиграцию вылилась не в культивирование своего еврейства, а обратила их к общим внутрисоветским и мировым проблемам. Они теснее сблизились с правозащитниками, хотя правозащитное движение в начале 80-х годов сильно было ослаблено арестами и находилось в кризисном состоянии (см. главу «Правозащитное движение»). Сближение активистов еврейского движения с правозащитниками прослеживается с 1980 г. по составу участников ежегодных традиционных демонстраций – правозащитников (10 декабря) и в защиту узников Сиона (24 декабря). В 1980-1983 гг. значительная часть участников еврейской демонстрации участвовала и в демонстрации правозащитников. [45]

Но особенно ярко поворот еврейских отказников к общественной активности вне еврейского движения обнаружился в создании новой общественной группы – «За доверие между СССР и США». Эта группы была объявлена 4 июня 1982 г. в Москве. Из 11 ее основателей шестеро были отказниками (об этой группе см. главу «Правозащитное движение», стр. 286-287).

Вслед за московской группой доверия возникли такие же группы в Ленинграде, Одессе и Новосибирске. В эти группы тоже вошли отказники. Новое общественное движение за сохранение мира родилось в той же среде, что и правозащитное движение, – в среде московской интеллигенции. Но эту общедемократическую инициативу в период спада правозащитного движения проявили люди, загнанные в безвыходное положение прекращением эмиграции из СССР. Конечно, провозглашение новой общественной группы отчасти было затеяно как последний шанс вырваться на свободу. Но нельзя сводить эту необычную инициативу только к личному побуждению. Отказники по определению – люди, психологически порвавшие с советским обществом, критически к нему относящиеся. В такой среде при отсутствии возможности физического отделения себя от советской системы неизбежно должны появиться ее бесстрашные оппоненты.

 

Примечания

1. «Хроника текущих событий», Нью-Йорк, изд-во «Хроника», (ХТС) вып. 51, с.с. 199-201; вып. 53, с.с. 177-178; вып. 54, с. 138.

2. D. Jacoby, L. Pettiti, R. Rappoport. L’affaire Shcharansky: proces sans defence, Paris, Bernard Grasset, 1978, p. 16 C.

3. «Хроника текущих событий» (вып. 1-15), Амстердам, Фонд им. Герцена, 1979, вып. 14, с.с. 441-442; вып. 15, с.с. 486-487; «Хроника текущих событий» (вып. 16-27), Амстердам, Фонд им. Герцена, 1979, вып. 17, с.с. 44-60.

4. Там же, вып. 20, с.с. 194-208.

5. Там же, с.с. 208-211 (Кукуй, Палатник); вып. 22, с.с. 276-277 (Трахтенберг); ХТС, вып. 28, с. 30 (Ханцис).

6. ХТС, вып. 33, с.с. 39-40.

7. «Хроника текущих событий» (вып. 1-27), вып. 17, с. 64 (Борисов); ХТС, вып. 30, с.с. 76-77 (Фельдман); вып. 34, с.с. 15-19 (Штерн); вып. 37, с.с. 22-23 (Гилютин); с.с. 11-13 (Ройтбурт); вып. 44, с.с. 31-32 (Завуров).

8. ХТС, вып. 37, с.с. 13-20; вып. 38, с. 74.

9. Частная информация Романа Рутмана.

10. ХТС, вып. 36, с. 59.

11. «Хроника текущих событий», (вып. 16-27), вып. 21, с.с. 250-252.

12. ХТС, вып. 32, с.с. 60-61.

13. ХТС, вып. 43, с.с. 80-81.

14. «Хроника текущих событий» (вып. 16-27), вып. 16, с. 28; вып. 22, с. 289.

15. Там же, вып. 17, с. 76; вып. 21, с. 205.

16. ХТС, вып. 39, с.с. 43-44.

17. «Хроника текущих событий», (вып. 16-27), вып. 16, с. 24; ХТС, вып. 37, с. 61.

18. «Хроника…», (вып. 16-27), вып. 21, с.с. 251-252; вып. 38, с.с. 81-82.

19. ХТС, вып. 35, с.с. 11-13; вып. 38, с. 81.

20. ХТС, вып. 43, с.с. 79-81.

21. ХТС, вып. 48, с.с. 157-158; вып. 50, с.с. 19-82.

22. «Хроника…», (вып. 1-15), вып. 10, с. 265.

23. ХТС, вып. 44, с.с. 25-27; вып. 50, с.с. 92-105.

24. ХТС, вып. 53, с. 143.

25. «Вести из СССР», под ред. Кронида Любарского, Мюнхен, 1981, вып. 18 № 29; вып. 20 № 28 (Бабий Яр); вып. 10, № 34 (Минск).

26. ХТС, вып. 60, с. 74.

27. ХТС, вып. 62, с.с. 96-98; «Вести из СССР», 1981, вып. 23/24, № 2.

28 ХТС, вып. 60, с. 76; вып. 61, с.с. 54-57.

29 ХТС, вып. 56, с.с. 62-63; вып. 61, с.с. 28-29.

30 ХТС, вып. 60, с.с. 96-97; ХТС-55, с.с. 63-64; «Вести из СССР», 1981, вып. 9, № 34; вып. 19, № 36.

31. ХТС, вып. 60, с. 94; «Вести из СССР», 1982, вып. 4, № 26.

32. ХТС, вып. 64.

33. ХТС, вып. 43, с.с. 79-80.

34. ХТС, вып. 47, с. 93.

35. «Вести из СССР», 1981, вып. 5, № 39; вып. 7, № 31.

36. ХТС, вып. 64, с.с. 139-141.

37. ХТС, вып. 56, с. 98.

38. ХТС, вып. 57, с.с. 72-78; вып. 60, с.с. 78-79.

39. ХТС, вып. 62, с.с. 112-113; «Вести из СССР», 1981, вып. 13, с. 5.

40. ХТС, вып. 62, с. 118; «Вести из СССР», 1981, вып. 19, № 1 (Цукерман и Локшин); ХТС, вып. 61, с. 22 (Магидович); «Вести из СССР», 1981, вып. 21, N 1 (Парицкий); ХТС, вып. 62, с.с. 93-96 (Браиловский).

41. «Вести из СССР», 1982, вып. 20, № 3.

42. D.Jacoby, L. Pettiti, R. Rappoport, L’affaire Shcharansky…, p.p. 160-161 (до 1978 г.); ХТС, вып. 61, с. 57 (1978-1979 гг.); «Вести из СССР», 1982, вып. 1, № 39 (1980-1981 гг.); 1983, вып. 4, № 6.

43. Архив Самиздата радио «Свобода», Мюнхен, #№ 4660-4664, вып. 23/82.

44. ХТС, вып. 64, с. 65.

45. «Вести из СССР», 1982, вып. 4, № 7.

 

 

ДВИЖЕНИЕ СОВЕТСКИХ НЕМЦЕВ ЗА ВЫЕЗД В ФРГ

Предки советских немцев, которых по переписи 1979 г. насчитывается в СССР 1 млн. 937 тысяч, переселились в Россию из Германии, Австрии и Швейцарии при Екатерине II (с 1764 г.) и во время наполеоновских войн (конец XVIII и начало XIX вв.). Первая волна осела в основном в Поволжье, вторая – на южной Украине и на Кавказе. В этих районах переселенцы получили целинные земли и в трудных условиях освоили их. Немецкие колонисты имели свои самоуправление, школы на родном языке, свое книгоиздательство. Однако их положение было неустойчивым, так как в значительной степени зависело от взаимоотношений между Россией и Германией. Немцы, родившиеся в России, считали ее своей родиной, но власти не доверяли им. Царским указом от 13 декабря 1915 г. была намечена на апрель 1917 г. ликвидация немецких колоний и принудительное переселение колонистов в Сибирь. Февральская революция помешала осуществлению этого проекта.

После революции в Поволжье была образована немецкая автономная республика, а на Украине, на Кавказе и на Алтае – немецкие национальные районы. Перед второй мировой войной в Республике Немцев Поволжья насчитывалось 170 немецких школ, 11 техникумов, 5 вузов, выходила 21 газета на немецком языке, работали немецкие театры, клубы, дома культуры. Эта республика первой в СССР стала республикой сплошной грамотности, имела кадры национальной интеллигенции. [1]

Немецкое население СССР за годы советской власти вошло вместе со своими семьями в «первое в мире государство рабочих и крестьян», чтобы участвовать в строительстве социализма. Все эти переселенцы, за очень редкими исключениями, и десятки тысяч коренных немцев Поволжья были арестованы в 30-е годы и большинство погибло в заключении. Вот, например, мартиролог немецкой семьи Руппелей, изложенный в самиздатском журнале немцев «Ре патриа» одним из его составителей Фридрихом Руппелем. В 1938 г. были арестованы его отец и 25-летний старший брат, брат матери с двумя сыновьями и еще четверо его двоюродных братьев. Шестеро из них погибли в заключении, отец вернулся слепым. В сентябре 1941 г. были арестованы: сам Фридрих Руппель (ему тогда было 18 лет) и его мать, которую приговорили к расстрелу, как и его двоюродного брата Андрея Руппеля. Два других двоюродных брата и двоюродная сестра получили, как и сам Фридрих, 10-летние лагерные сроки. Сестра погибла в заключении. Все оставшиеся в живых – как «набора» 1938 г., так и «набора» 1941 г. были впоследствии реабилитированы. [2]

Так было в очень многих немецких семьях. Но эти ужасные события, как пишет Ф. Руппель, были общей бедой и горем всего советского народа. Однако для советских немцев террор 30-х годов оказался лишь прелюдией к трагедии их народа, разыгравшейся в самом начале войны с Германией.

28 августа 1941 г. вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР «О переселении немцев, проживающих в районах Поволжья». Он гласил:

«Согласно точным сведениям, полученным военными организациями, среди немецкого населения, проживающего в районах Поволжья, имеются тысячи и тысячи диверсантов и шпионов, которые по сигналу, данному из Германии, должны произвести взрывы в районах, населенных немцами Поволжья. О наличии количества диверсантов и шпионов среди немцев Поволжья ни один из немцев, проживающих в районах Поволжья, не сообщил советским органам. Следовательно, немецкое населения районов Поволжья скрывает наличие среди них врагов советского народа и советской власти»С целью предотвращения этих нежелательных явлений и чтобы не допустить серьезного кровопролития,…»

все советские немцы – не только из Поволжья (где проживала треть немецкого населения СССР), но где бы они ни жили, были выселены принудительно в Сибирь и в Среднюю Азию, а Республика Немцев Поволжья была ликвидирована. [3]

В 1942 г. немцы – и мужчины и женщины, начиная с 14-летнего возраста, были мобилизованы в трудовую армию – на стройки, находившиеся в ведении НКВД. Но на самом деле они находились не на положении трудармейцев, а на положении заключенных. Их поселили в лагерных бараках за колючей проволокой, под охраной, на работу выводили под конвоем. При этом мужчин отделили от женщин, т.е. разделили семьи, а детей от самых маленьких до 14 лет отобрали у матерей и раздали в чужие семьи или отправили в детские дома. Вот свидетельство о пережитом в те времена немца Константина Вуккерта:

«В трудармию были мобилизованы все трудовые члены нашей семьи: отец, 15-летний братишка, мачеха. Остался дома, т.е. в Сибири, на месте принудительного поселения, один член нашей семьи – семилетняя сестренка. Она была отдана чужим людям. В 1944 г. отцу удалось забрать ее к себе в трудармию. Она была истощена от голода и издевательств чужих людей». [4]

Таким образом, советские немцы оказались, может быть, единственной в истории человечества нацией заключенных.

После окончания войны трудовая армия была распущена, но немцев расселили по спецпоселениям такого же типа, в каких жили крымские татары, месхи и другие высланные народы. Указ от 26 ноября 1948 г. Президиума Верховного Совета СССР, по которому немцы были переведены из трудармии в спецпоселения, гласил, что они высланы «навечно».

Спецпоселения для немцев были отменены 13 декабря 1955 г.,

«… учитывая, – как говорилось в Указе ПВС СССР, – что существующие ограничения в правовом положении спецпоселенцев… в дальнейшем не вызываются необходимостью».

Однако пункт 2 этого Указа гласил, что снятие с немцев ограничений по спецпоселению не влечет за собой возвращения им имущества, конфискованного при выселении, и что они не имеют права возвращаться на места, откуда они были выселены. [5]

Таким образом, немцы не должны были более ежемесячно отмечаться в комендатуре, им разрешили выезд за пределы места жительства, однако обвинение в «измене» тяготело над ними до 29 августа 1964 г., когда оно было формально снято очередным Указом Президиума Верховного Совета СССР, признавшим, что «огульные обвинения» «в активной помощи и пособничестве немецко-фашистским захватчикам», которые были предъявлены советским немцам в Указе от 28 августа 1941 г., «были неосновательными», Указ 1964 г. свидетельствовал, что

«…в действительности в годы Великой Отечественной войны подавляющее большинство немецкого населения вместе со всем советским народом своим трудом способствовало победе Советского Союза над фашистской Германией, а в послевоенные годы активно участвует в коммунистическом строительстве». [6]

Но признание несправедливости, совершенной по отношению к немцам, не означало разрешения вернуться на родину. Как и относительно крымских татар, и месхов, относительно немцев было решено, что они «укоренились» на новых местах и должны там остаться.

2 января 1965 г. в Москву прибыла первая делегация высланных немцев – 13 членов Инициативной группы «коммунистов, комсомольцев и беспартийных». Они привезли письма на имя Председателя Президиума Верховного Совета СССР Микояна, подписанные в общей сложности 660 немцами. Авторы этих писем выражали благодарность партии и правительству за снятие с «советско-немецкого» народа необоснованных обвинений и заявляли, что они – не часть немецкого, швейцарского или австрийского народа, а отдельный народ, имеющий родину в России. [7] Они настаивали не только на разрешении вернуться в родные места, но и на восстановлении автономной немецкой республики.

Вопрос о восстановлении автономии для немцев имел особое значение – не только как свидетельство полной реабилитации и даже не только как необходимое условие сохранения и развития национальной культуры, но как единственная возможность создания как бы острова спокойного существования в стране, где ненависть ко всему немецкому, возникшая в годы войны с Германией, не угасла.

Страшные военные утраты и жестокость фашистов к пленным и к мирным жителям на захваченных землях давала очень благоприятную почву для пропаганды, в военные годы нацеленной на возбуждение ненависти к немцам, а учебные программы в школах до сих пор преподносят исторические факты так, что Германия выглядит извечным врагом России, история немцев Поволжья замалчивается, и их особенность, их роль в революции, гражданской войне и мирном строительстве, а тем более совершенная над ними жестокая несправедливость во время войны просто не известны почти никому. Это создавало вокруг немцев атмосферу ненависти во время войны. К. Вуккерт вспоминает, что в своем трагическом положении немцы были лишены сочувствия окружающих:

«Не раз я слышал… окрик:»А что вы хотели? Наши люди в осажденном Ленинграде умирали не меньше!” Иными словами, нас ставили на одну доску с теми, кто окружал Ленинград и душил его голодом, и мы должны были умирать за тех погибших в Ленинграде. Так сказать, око за око, зуб за зуб”. [8]

Конечно, с годами отношения с окружающим населением стали спокойнее, но все-таки нередко немцы и сейчас оказываются объектом ненависти только в силу своей национальности. Тот же Вуккерт рассказывает, как в 1967 г., он, зайдя к своему русскому соседу в селе, где они оба живут (Новотроицкое, Казахстан), застал у него гостей – брата с семьей. Брат – инвалид, потерял на фронте обе ноги. Узнав, что Вуккерт – немец, безногий бросился на него с криком:

– Я тебя, гада, сейчас съем!

С большим трудом его семье и брату удалось оттащить его. [9] Такая реакция – не редкость.

Особенно страдают от неприязненного отчуждения окружающих дети немцев. Они не хотят говорить на родном языке, стесняются, что они – немцы. Вот почему для немцев было особенно важно восстановить свою автономию.

Очередная делегация немцев, отправившаяся в Москву 7 июня 1965 г., была принята А. Микояном. Выслушав пожелания и претензии членов делегации, Микоян с большой похвалой отозвался о вкладе немцев в освоение целинных земель, похвалил немецкое трудолюбие и законопослушность, но отказал в просьбе.

– Не все, что натворила история, поддается исправлению, – сказал он, и объяснил причины, по которым правительство отказывается от восстановления автономной немецкой республики:

– «Сейчас в целинном крае вести хозяйство без немцев невозможно» и «Восстановление республики вызовет огромные экономические затраты». [10]

Особо активным членам делегации, встретившимся с Микояном, было предложено переселиться в Москву, они получили хорошие должности и прекратили свои усилия. После столь неудачной попытки добиться пересмотра этого решения советского правительства надежда на улучшение нынешнего положения советских немцев угасла.

Сейчас немцы рассеяны по всей стране. Районы компактного немецкого населения имеются в местах их бывшей ссылки: в Казахстане, Киргизии и Таджикистане. Большинство немцев живет здесь в селах и поселках, так как долгое время им не давали селиться в больших городах. Более половины немецкого населения занимается сельским хозяйством. Значительные группы немцев появились за последнее десятилетие в Волгоградской области, в Молдавии, на Кавказе и в Прибалтийских республиках. Но по-прежнему нигде они не имеют условий для нормальной национальной жизни. Практически отсутствуют школы на родном языке, лишь кое-где есть немецкие классы. Немецкая пресса представлена всего двумя газетами – одной в Москве и одной в Целинограде (Казахстан) с небольшим тиражом и тематикой, отнюдь не специфически немецкой. Нет немецких культурных учреждений – издательств, театров и т.п. Значительная часть молодых немцев в этих неблагоприятных условиях утратила немецкий язык или лишь говорит на нем, но с трудом читает и пишет.

Быстрым темпом идет ассимиляция. Если в 1959 г. 75% немцев считали родным языком немецкий, то в 1970 г. такие немцы составили только 66,8%, а в 1979 г. – 57%. [11]

До сих пор существует скрытая дискриминация немцев при продвижении по службе и при поступлении в высшие учебные заведения, так что немецкий народ почти лишен национальной интеллигенции. Но самое тяжелое для немцев – то, что они по-прежнему обречены жить в инонациональной среде, враждебной к ним в память о страданиях, пережитых в войне с Германией. К тому же стихийная ненависть населения подогревается сверху и стараниями местной прессы. Так, 1 и 2 апреля 1980 г. в газете «Челябинский рабочий» была помещена статья, где о жителе Челябинска немце Александре Боусе было написано:

«Лобастый, с чуть рыжеватыми негустыми волосами, с яркими голубыми глазами… И вдруг вспомнились мои военные дни… До сих пор помню я другие каски. Темного, ядовитого зеленого цвета… Со свастикой… И глаза из-под этих касок…Особенно подходили для этих касок голубые глаза с ледком… Нордические глаза – принадлежность к»высшей расе”…”.

Многие немецкие семьи стали добиваться разрешения на выезд в ФРГ к родственникам еще в 50-е годы, а есть и такие, которые начали делать подобные попытки в 20-е годы. Однако массовым движение за эмиграцию среди немцев стало со второй половины 60-х годов, после того как пропала надежда на восстановление республики немцев Поволжья. Конечно, немецкая эмиграция имеет, как и еврейская, не только национальные, но и социальные корни: ведь есть возможность добиваться выезда в ГДР, тоже немецкую страну, но с аналогичным советскому социалистическим строем. Однако немцев, которые просят отпустить их в ФРГ или в ГДР, очень мало – подавляющее большинство стремится решить одновременно и национальную и социальные проблемы.

Лишь с 1974 г., после многолетних усилий советских немцев, пошло им навстречу и правительство ФРГ, которое тоже стало добиваться разрешения на выезд для советских граждан, имеющих родственников в ФРГ. К этому времени, как сообщает ХТС, подали заявления на выезд около 40 тысяч немцев. [12] В Эстонии, Латвии, Казахстане и других местах они создали эмиграционные комитеты для коллективных усилий по получению разрешений на выезд. В январе 1974 г. активисты немецкого движения за выезд выпустили самиздатский сборник «Ре патриа», освещавший проблемы эмиграционного движения немцев. На его обложке стояло – «Выпуск 1″, т.е. издание было задумано как периодическое. Но его составителей (В. Григас, Л. Бауэр и Ф. Руппель) вскоре выпустили в ФРГ, и»Ре патриа” прекратилась после первого выпуска.

11 февраля 1974 г. в Москве у здания ЦК КПСС состоялась демонстрация немцев, добивающихся разрешения на выезд. Во время этой демонстрации Людмила Ольденбург со своими несовершеннолетними сыновьями приковала себя к светофорному столбу около здания ЦК. 17 февраля состоялась аналогичная демонстрация немцев в Таллинне. [13]

С тех пор демонстрации стали распространенной формой борьбы немцев за выезд. Чаще всего такие демонстрации проводятся в Москве, в последнее время – главным образом на Красной площади; но случаются и вне Москвы, например, в Душанбе, перед зданием ЦК КП Таджикистана. Обычно эти демонстрации немногочисленны, самые большие – по нескольку десятков человек, но как правило – менее 10-ти, довольно часто – семьями. Вот описание типичной немецкой демонстрации, состоявшейся 31 марта 1980 г. на Красной площади в Москве:

«В демонстрации должны были участвовать около 30 человек, но незадолго перед ее началом немцы, прибывшие из г. Нарткала Кабардино-Балкарской АССР, были задержаны сотрудниками милиции. На Красную площадь смогли выйти только 5 человек из г. Котово Волгоградской области. Они несли транспаранты:»Мы хотим жить на своей родине в ФРГ”. Все пятеро были тут же схвачены милицией и отвезены в пункт по охране порядка при Красной площади. Их имена: Виктор (1952 г.р.) и Лидия (1957 г.р.) Эбели, Виктор (1953 г.р.) и Альвина (1955 г.р.) Фрицлеры и Готфрид Облиндер (1953 г.р.). Семьям Эбелей и Фрицлеров ОВИР отказал в выезде уже 5 раз”. [14]

Своеобразный способ протеста, применяемый немцами, добивающимися выезда в ФРГ, – отказ от гражданства СССР со сдачей советского паспорта. Впервые этот способ применили около 300 немцев Казахстана и Киргизии в конце 1976 г. Одновременно они обратились с письмом о тяжелом положении немцев в СССР в международные правозащитные организации и в Московскую Хельсинкскую группу (см. главу «Правозащитное движение»). Несколько активистов немецкого движения были в связи с этим арестованы за нарушение «паспортного режима» и осуждены на лагерные сроки от нескольких месяцев до полутора лет. Некоторые из них по отбытии срока получили разрешение на выезд, но многие до сих пор получают отказы. [15] С 1976 г. начались обращения немцев в Московскую и Литовскую Хельсинкские группы. Продолжаются и обращения в советские инстанции, к правительству ФРГ и в различные международные общественные организации. [16]

Организаторы коллективных жалоб подвергаются преследованиям вплоть до осуждения на лагерные сроки – по сфабрикованным уголовным статьям или «за клевету на советский строй» (так обычно квалифицируется указание в коллективных письмах на дискриминацию немцев в СССР). «Клеветнический» характер таких заявлений опровергается на суде выступлениями немцев с благополучными биографиями.

С 1980 г. давление на немцев, добивающихся разрешения на выезд в ФРГ, усилилось, о чем свидетельствует Московская Хельсинкская группа, посвятившая немцам-отказникам четыре своих документа, из них три – в 1980-1981 гг. [17]

В заявлении 246 немцев-отказников из Кабардино-Балкарии, направленном в 1980 г. в Президиум Верховного Совета СССР, в немецкий Бундестаг и на Мадридскую конференцию Хельсинкских стран, отказники жалуются на произвол и грубость властей, к которым они обращаются за разрешением на выезд:

«Зам. начальника РОВД г. Майский Д.М. Тимофеев объяснил нам, что в нас нуждаются здесь как в рабсиле, и, по его словам, перед тем как выпустить, из нас сначала выжмут все соки. Начальник городского управления КГБ г. Прохладный выразил желание сослать нас всех на БАМ (Байкало-Амурская Магистраль – очередная»великая стройка” – Л.А.). Зам. начальника РОВД г. Майский Д.М. Тимофеев в беседе с нами возложил на нас вину за гибель 20 млн. советских граждан во время Великой Отечественной войны. Начальник паспортного стола МВД КБ АССР Хуранов сказал однажды, что, будь его воля, он бы всех нас расстрелял”. [18]

Вынужденные обращаться с жалобами на местное начальство в высшие инстанции, немцы-отказники и там наталкиваются на беззакония. В этом же письме 246 немцев сообщается, что 10 ноября 1980 г. за посещение ОВИРа в Москве были задержаны и вывезены на место жительства под конвоем 15 немцев-жалобщиков. Двое из них были сброшены с железнодорожного перрона на рельсы сотрудниками КГБ. Г. Миллер, адрес которого был проставлен в этом письме для ответа, был арестован.

Движение за выезд в ФРГ, особенно после того как западногерманское правительство стало поддерживать это движение, способствовало преодолению национальных комплексов у советских немцев. Среди них нашлись люди, не ограничивавшиеся жалобами на национальную неприязнь окружающих, но требующие признания заслуг российских немцев. В этом смысле показательно дело Александра Тилля и Владимира Райзера. Тилль был арестован в декабре 1981 г., а Райзер – в начале 1982 г. Их судили за «клевету на советский строй». Конкретно обвинение состояло в том, что они собирали подписи под требованием поставить памятник немцам, погибшим в трудармии в годы войны. Видимо, Тилль и Райзер не были одиноки в своих планах. По их делу прошли массовые обыски в Новосибирске и во Фрунзе, а уже после их осуждения 11 июня 1982 г. группа немцев из разных мест Киргизии подала заявку в горисполком Фрунзе на мирную демонстрацию в поддержку Тилля и Райзера. Ответа не было, и демонстрация не состоялась. Но эта заявка указывает на идею демонстрации, отличной от традиционных демонстраций немцев-отказников с единственным требованием разрешить выезд в ФРГ демонстранту и его семье. [19]

Немецкая эмиграция из СССР выразилась в следующих цифрах: 1971 г. – 1145 человек, 1972 г. – 3423 человека, 1973 г. – 4494 человека, 1975 г. – 5985 человек, 1976 г. – 9704 человека, 1977 г. – 9274 человека, 1978 г. – 8445 человек, 1979 г. – 7226 человек, 1980 г. – 6650 человек, 1981 г. – 3723 человека, 1982 г. – 1958 человек. [20]

 

Примечания

1. В: «Ре Патриа», серия «Вольное слово», вып. 16, Посев, 1975, с. 9.

2. Там же, с.с. 54-57.

3. Там же, с.с. 84-86.

4. Архив Самиздата, Радио «Свобода», Мюнхен (АС), # 2811, вып. 16/78, с. 8.

5. Цит. по: «Ре Патриа», с. 86.

6. Там же, с. 87.

7. Цит. по: «Ре Патриа», с.с. 50-51.

8. АС # 2811, с. 8.

9. Там же, с. 22.

10. «Хроника текущих событий», Нью-Йорк, изд-во «Хроника» (ХТС), вып. 41, с.с. 64-65; Политический дневник, т. 1, Амстердам, Фонд Герцена, 1972, с.с. 94-95.

11. Итоги Всесоюзной переписи населения, 1970 г., Москва, изд-во «Статистика», 1973, т. IV, с. 9; «Вестник статистики», Москва, 1980, # 8.

12. ХТС, вып. 32, с. 25.

13. Там же, с.с. 25-26.

14. ХТС, вып. 56, с. 100.

15. ХТС, вып. 41, с.с. 63-64.

16. Там же, с.с. 64-65.

17. Сборник документов Общественной группы содействия выполнению Хельсинкских Соглашений в СССР, Нью-Йорк, изд-во «Хроника»; документ # 22 (вып. 6); документ # 122 (вып. 7), документ # 171 (АС, # 4403, вып. 31/81); 192 (АС # 4641, вып. 19/82).

18. АС # 4487, вып. 44/81.

19. «Вести из СССР» под ред. Кронида Любарского, Мюнхен – Брюссель, 1982, вып. 4, # 1; вып. 5 # 4; вып. 6, # 6.

20. Там же, 1983, вып. 2, # 33.

 

 

ЕВАНГЕЛЬСКИЕ ХРИСТИАНЕ-БАПТИСТЫ

Евангельские христиане-баптисты (ЕХБ) – самая многочисленная из протестантских церквей в СССР. По данным Всемирного Совета ЕХБ, в 1975 г. в СССР было 535 тыс. баптистов, [1] и численность их растет.

Баптистская церковь существует в России с 1867 г. С самого возникновения она подвергалась гонениям как «сектантская». Послереволюционную историю своей церкви баптисты делят на следующие периоды:

1918-1929 гг. , когда, согласно декрету советского правительства от 23 января 1918 г. «Об отделении церкви от государства» и конституции, была провозглашена и по отношению к протестантам действительно соблюдалась свобода совести. Молитвенные собрания проводились беспрепятственно, религиозная литература издавалась без ограничений или свободно выписывалась из-за рубежа.

1929-1941 гг . После правительственного постановления от 8 апреля 1929 г. «О религиозных культах» был взят курс на полное искоренение религии в СССР. За эти годы дважды переформулировалась статья конституции о свободе совести (в мае 1929 г. и в 1936 г.) так, что эта свобода была сведена на нет. Было арестовано подавляющее большинство церковнослужителей баптистов и многие активные верующие. Закрытые суды-“тройки” приговаривали их к лагерным срокам до 25 лет за «антисоветскую агитацию». По данным баптистов, в эти годы были отправлены в лагеря около 25 тысяч их единоверцев и около 22 тысяч там погибли. Молельные дома ЕХБ по всей стране были закрыты, остался лишь один в Москве и, кажется, еще один в Новосибирске. [2]

1942-1960 гг . Во время второй мировой войны политика властей по отношению к религии изменилась. В 1942-1943 гг. при Совете Министров СССР был сформулирован Совет по делам религий и культов (СДРК). Его чиновники занялись «приручением» церкви и разрушением ее изнутри.

Из лагерей и ссылки стали срочно освобождать служителей, склонных к сотрудничеству с властями. Из таких людей был сформирован Всесоюзный Совет ЕХБ (ВСЕХБ).

После войны возродилось примерно 5 тысяч баптистских общин. Треть их (1696) в 1945-1948 гг. власти зарегистрировали. [3] Регистрация предоставлялась при согласии на большие ограничения религиозной жизни. Согласие это вынуждалось альтернативой: или подчинитесь, или молельный дом будет закрыт. Одним из условий регистрации было признание главенства ВСЕХБ и подобранных властями старших пресвитеров. Эти пресвитеры контролировали общины, распределенные между ними по территориальному признаку.

Искусственно сокращенное втрое до размеров зарегистрированных общин баптистское братство, отданное под наблюдение ВСЕХБ, служило «государственной витриной свободы совести» в СССР перед внешним миром. Начиная с 1947 г. члены ВСЕХБ и послушные им люди из общин постоянно ездят за границу для встреч с единоверцами и принимают их в Советском Союзе. У них имеется уже большой опыт, как создать у иностранцев впечатление о благополучии верующих и, конечно, они никогда не признают, что в СССР есть узники – христиане и отсутствует свобода религиозной жизни.

Но главная задача ВСЕХБ – подбор на все церковные должности «своих людей», наблюдающих изнутри церкви за исполнением ограничений, налагаемых властями.

1960 г.  – до наших дней – возрождение баптистской церкви.

В 1960 г. ВСЕХБ издал два документа, регулирующих церковную жизнь: «Новое положение ВСЕХБ» и секретное «Инструктивное письмо старшим пресвитерам». [4] Эти документы основывались на установках властей по отношению к религии и расходились с основными принципами баптистского вероисповедания.

Баптисты всего мира видят главную задачу и основное призвание церкви в проповеди Евангелия, а в Инструктивном письме было записано:

В обязанности старшим пресвитерам «Письмо» вменяло «сдерживание нездоровых миссионерских проявлений»; им предписывалось «изжить нездоровую практику погони за новыми членами». Запрещалось крестить людей до 18 лет, а старше этого возраста – лишь после сурового двух-трехлетнего испытательного срока. «Новое положение» запрещало проповедовать за пределами своей общины, а своим общинникам – только в молельном доме; запрещалось присутствовать на богослужениях в других общинах, т.е. нарушалось отличающее баптистов широкое общение с единоверцами, нарушались традиционные формы этого общения – совместные загородные гуляния, проведение домашних обрядов с участием большого числа единоверцев, частое гостевание и т.д. Содержавшийся в новом Положении запрет на взаимопомощь между членами общины оставлял на произвол судьбы семьи арестованных единоверцев и оштрафованных за проведение религиозных обрядов. «Новое положение» даже регламентировало порядок проведения богослужений, так как ставило под запрет многие виды музыкальных инструментов (например, гитары), приглашение хора из соседней общины, вынесение богослужения из молельного дома и т.д.

Подчинение ВСЕХБ предписаниям советских властей повело к сокращению численности крещаемых и даже к распаду некоторых общин. С 1944 по 1965 гг. только на Украине закрылись более 800 общин и численность баптистов сократилась с 180.000 до 120.000 человек. В Эстонии и Латвии в 1957-1959 гг. баптисты окрестили 1246 человек, а в 1960-1962 гг. – только 195. За эти три года там закрылись 14 общин. [5] Примерно такое же положение было по всей стране. Церковь ЕХБ переживала глубокий духовный кризис.

Однако насаждение «Нового положения» и «Инструктивного письма» как руководящих документов оказалось переоценкой возможностей ВСЕХБ.

«Инструктивное письмо» было секретным, оно предназначалось лишь для старших пресвитеров, но его не удалось утаить от рядовых членов общин. Оно вызвало общее возмущение и стало толчком к сопротивлению массы верующих баптистов церковному руководству, покорному властям. Началось возрождение церкви ЕХБ.

Смысл этого возрождения был в очищении религиозного служения от искажений, привнесенных давлением властей, ВСЕХБ и его сторонников. Эта борьба внутри баптистской церкви по сути была не догматической, а гражданской; расхождение было только по вопросу о взаимоотношениях между церковью и светской властью.

Сторонники самостоятельности церкви ЕХБ вели борьбу с церковными и светскими властями за свободу, ссылаясь и на Евангелие и на зафиксированное в конституции право на свободу вероисповедания. Изложу кратко основные события этой борьбы.

Несколько влиятельных баптистов – А.Ф. Прокофьев, Г.К. Крючков, Г.П. Винс и др. получили доступ к «Инструктивному письму». Они восприняли его как свидетельство вероотступничества ВСЕХБ и сочли для себя невозможным бездействовать. В мае 1960 г. они объединились в Инициативную группу, и в качестве таковой обратились к ВСЕХБ с посланием, в котором обвиняли его в нарушении важнейшего евангельского принципа, запрещающего отдавать «кесарю» – «Богово». Инициативная группа призвала членов ВСЕХБ к покаянию перед единоверцами. ВСЕХБ не ответил на послание. [6] Тогда члены Инициативной группы размножили текст «Инструктивного письма» и разослали его по общинам (и зарегистрированным и нерегистрированным), сопроводив его своим обращением, в котором разъясняли смысл «Нового положения» и «Инструктивного письма». Поскольку члены ВСЕХБ отказались покаяться и отменить эти документы, Инициативная группа призвала верующих ЕХБ обратиться к властям с просьбой о разрешении провести съезд (которого не было с 1926 г.) для отмены «Положения» и «Инструктивного письма» и для решения о руководстве церковью в будущем: Инициативная группа считала необходимым переизбрать ВСЕХБ. Инициативная группа предлагала добиваться, чтобы съезд представил все баптистские общины в СССР – как зарегистрированные, так и незарегистрированные. [7] Позже основатели Инициативной группы признавались, что создание этой группы было скорее эмоциональным, чем рассчитанным на успех шагом. Они полагали, что не позднее чем через месяц после объявления о создании Группы они будут арестованы, ничего не добившись. [8] Однако их призыв к очищению пробудил многие общины от долголетней апатии. Мощная поддержка верующих удержала власти от немедленного ареста членов Инициативной группы (был арестован лишь А.Ф. Прокофьев – в 1962 г.). Не только Инициативная группа, но и рядовые баптисты – и по отдельности, и целыми общинами стали писать в Совет по ДРК, требуя разрешить им проведение съезда. ВСЕХБ, противясь съезду, стал отлучать от церкви активных поборников этой идеи и даже способствовать их арестам. Члены ВСЕХБ утверждали, что идти против «Нового положения» и «Инструктивного письма» значит идти против власти. В течение 1960-1963 гг., в период наиболее напряженной борьбы за съезд, были арестованы около 200 активных «инициативников», однако это не ослабило, а укрепило их движение.

Опора на силу светской власти во внутрицерковном споре ускорила падение авторитета ВСЕХБ. Одна за другой общины отказывались признавать его руководство, отлучали членов ВСЕХБ от церкви, не хотели участвовать совместно с ними в обряде хлебопреломления и все настойчивее требовали съезда. 25 февраля 1962 г. Инициативная группа была преобразована в Оргкомитет по созыву всесоюзного съезда ЕХБ. [9]

Члены Оргкомитета вели переговоры с ВСЕХБ и Советом по ДРК, неустанно обращались к правительству с открытыми письмами. Копии этих писем они распространяли по общинам. Оргкомитет стал выпускать «Братский листок», в котором постоянно разъяснялись требования Оргкомитета, их законность с юридической точки зрения и справедливость – с догматической.

Власти поняли, что противиться созыву съезда далее – значит сделать отход верующих от ВСЕХБ необратимым. Было решено ради спасения верного им состава ВСЕХБ пожертвовать «Новым положением» и «Инструктивным письмом». Чтобы ВСЕХБ не утратил инициативу, был предпринят следующий трюк. Совет по ДРК дал разрешение не на съезд, а на проведение совещания ВСЕХБ. Совещание это, собравшись (15 октября 1963 г.), переименовало себя в съезд. Съезд отменил «Новое положение» и «Инструктивное письмо», заменив их менее откровенным в своей антиевангельской сущности Уставом ВСЕХБ.

Председатель Совета ДРК Пузин на закрытом совещании в августе 1965 г. объяснил причины этих уступок:

«Местные органы, как вы знаете, пробовали уже сажать в тюрьмы баптистов-раскольников, но это не дало хороших результатов… Гонения возвысили и укрепили авторитет вожаков Оргкомитета и помогли им… привлечь на свою сторону многих верующих… Нужно прямо сказать, что некоторое время тому назад создалась реальная угроза того, что Оргкомитет сумеет овладеть руководством всей церкви. Эта опасность и сейчас полностью не устранена». [10]

Оргкомитет и его сторонники в общинах не признали самозванный съезд, так как на нем были представлены не все общины, а лишь те, которые поддерживали ВСЕХБ. Трюк со съездом убедил их окончательно, что Совет по ДРК всецело на стороне ВСЕХБ. Оргкомитет стал добиваться приема у главы правительства, чтобы пожаловаться на незаконные действия Совета по ДРК.

22 сентября 1965 г. делегация баптистов из 5 человек была принята А. Микояном, который исполнял тогда должность председателя Президиума Верховного Совета СССР, но ничего это не дало. [11]

После двух лет бесплодных усилий добиться отмены решений «лжесъезда», как его называли противники ВСЕХБ, стало очевидно, что съезда добиться не удастся.

Утратив надежду на созыв съезда общины, не признающие ВСЕХБ, создали отдельную церковь. В сентябре 1965 г. они избрали постоянный руководящий орган – Совет Церквей Евангельских христиан-баптистов (СЦ ЕХБ). В Совет вошли 11 человек, в большинстве – члены бывшего Оргкомитета. Председателем этой независимой баптистской церкви стал Г. Крючков, секретарем – Г. Винс.

Независимая баптистская церковь, в отличие от ВСЕХБ не стесненная запретом на проповедничество, ведет активную миссионерскую работу. Успешность этой проповеди в привлечении новых верующих отмечают как пример, заслуживающий подражания, и католические и православные религиозные деятели. [12] Особенно широка по масштабам проповедническая активность баптистов в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке – на Колыме, Камчатке, Чукотке и Сахалине. Большинство населения здесь – русские, для которых традиционной религией является православие. Но Русская православная церковь находится в полном подчинении у государства, ее иерархия безропотно подчинилась положению, отвергнутому независимой баптистской церковью. Православная иерархия, в частности, не смеет отстаивать закрываемые церкви, и поэтому во многих местах страны на сотни, а то и на тысячи километров не осталось действующих православных церквей, нет православных священников. В эти места, брошенные без духовного окормления православной иерархией, устремились протестантские проповедники. Деятельность их здесь, по оценке православного священника Глеба Якунина, является высокоэффективной. [13]

Баптисты-инициативники проповедуют не только в отдаленных малонаселенных местностях, но и в центре России. Пренебрегая запретами власти, они организуют в крупных городах (Ростов, Одесса и т.п.) праздничные молитвенные собрания, на которые съезжаются тысячи верующих со всей страны. На этих собраниях принимают крещение вновь обращенные, пополняющие общины баптистов несравненно быстрее, чем их опустошают аресты.

Успешность проповедничества баптистов и других протестантов Якунин объясняет именно тем, что наряду с зарегистрированными общинами, объединенными под главенством ВСЕХБ, имеется независимая баптистская церковь. Якунин называет ее полулегальной в том смысле, что ее общины, не скрываясь от государства, тем не менее отказываются от регистрации и других форм государственного контроля. При такой структуре официальная и неофициальная церкви связаны как бы по принципу сообщающихся сосудов: при усилении давления на официальную церковь верующие из зарегистрированных общин отказываются от регистрации и переходят в неофициальную часть церкви. Из-за этого власти не решаются слишком давить на зарегистрированные общины. Этим объясняется, что баптистские общины, подчиненные ВСЕХБ, живут свободнее, чем православные приходы: власти мирятся с выборностью руководителей общин, разрешают более или менее регулярно проводить съезды, на которых ВСЕХБ отчитывается в своей деятельности. Гораздо менее жестки ограничения у баптистов на участие детей в богослужениях, на проповеди и т.д.

Такую структуру «сообщающихся сосудов» Г. Якунин считает «идеальной формой бытия церкви» в советских условиях, позволяющей ей выдержать самое тяжелое давление со стороны воинственно атеистического государства. [14]

Однако эта относительная свобода стала возможной из-за постоянного жертвенного сопротивления незарегистрированных общин, возглавляемых Советом Церквей ЕХБ. Преследования против них длятся с 1961 г. и особенно ужесточились с начала 80-х годов.

Руководители независимого Совета Церквей ЕХБ М. Хорев, Г. Крючков и Г. Винс были арестованы в мае 1966 г. [15] Тогда они получили 3-летние лагерные сроки. С тех пор и по сей день все члены Совета Церквей живут под угрозой ареста. Большинство их отбыло по нескольку лагерных сроков, а в промежутках они вынуждены почти постоянно жить на нелегальном положении. Председатель СЦ ЕХБ Г. Крючков с 1971 г. скрывается от ареста. На него объявлен всесоюзный розыск. В мае 1974 г. в доме, где живет его жена, в электросчетчике было обнаружено подслушивающее устройство – видимо, кагебисты надеялись из разговоров в доме узнать, где скрывается Г. Крючков. [16]

В 1981 г. были арестованы все члены СЦ ЕХБ, кроме Крючкова – Николай Батурин, отбывший уже 5 сроков, в общей сложности 16 лет; заместитель председателя СЦ Петр Румачик, прежде отбывший в лагерях 12 лет; Николай Храпов, отдавший заключению 26 лет жизни, и др. Членов СЦ ЕХБ осуждают по ст.ст. 142 и 227 УК РСФСР («нарушение закона об отделении церкви от государства» и «исполнение обрядов, наносящих вред верующим»). Иногда добавляется ст. 190-1 УК РСФСР («клевета на советский строй»). Приговоры – до 5 лет лагеря строгого режима, у некоторых – с последующей ссылкой. [17]

По-прежнему общины баптистов, отказывающиеся от регистрации, не имеют молельных домов. Молитвенные собрания в частных домах советскими законами не запрещены, их запрещает лишь устав ВСЕХБ. Однако такие собрания разгоняются милицией и дружинниками, обычно очень грубо, зачастую с оскорблениями и избиениями верующих. Пресвитеры и руководители общин подвергаются арестам за проведение религиозных собраний не в молельном доме. Их судят по тем же статьям 142 и 227, а иногда – за «тунеядство» (если пресвитер не работает на производстве, а находится на содержании общины). Обычные приговоры им – до 3 лет лагеря, но многие пресвитеры отбыли по нескольку таких сроков.

Нередко арестовывают хозяина дома, в котором происходит богослужение. Стандартные обвинения в таких случаях – «хулиганство» или «сопротивление милиции» по лжесвидетельствам милиционеров или дружинников, так как для таких арестов невозможно найти статью в советском уголовном кодексе. Приговоры по этим делам – 1-2 года лагеря общего режима.

Кроме того, осуждают баптистов, осуществляющих религиозное воспитание детей своих единоверцев – их судят за нарушение закона об отделении церкви от государства. Павел Рытиков, его сын Владимир и Галина Вильчинская в 1980 г. были осуждены за организацию летнего лагеря для детей арестованных или скрывающихся от арестов баптистов. [18]

Постоянные гонения испытывают и рядовые члены незарегистрированных общин. За участие в религиозных собраниях вне молельного дома их систематически подвергают штрафам, часто превышающим месячный доход штрафуемого.

Очень большие стеснения терпят баптисты из-за отправления запрещаемых властью обрядов, без которых они не мыслят своей церковной жизни. Так, по традиции свадьбы баптистов очень многолюдны, так как полагается приглашать на это торжество всю свою общину и даже соседние. В крупных общинах приглашенных оказывается по нескольку сот человек. Дом не вмещает гостей, и торжество выносится во двор, в сад. Но по инструкции Совета по делам религий и культов, запрещены «обрядовые сборища» под открытым небом. Поэтому свадьбы баптистов нередко разгоняются. Вот одно из описаний такого разгона свадьбы, помещенное в «Хронике текущих событий»:

«15 мая 1977 г. в доме баптиста-инициативника М.А. Боева (ст. Латная Семилукского района Воронежской области) праздновалась свадьба его дочери. В день свадьбы на подступах к дому местные власти вывесили объявление:»Карантин. Проход и проезд закрыт”. Затем отключили в доме электроэнергию, из-за чего не смог играть приглашенный на свадьбу оркестр. Возле дома собрались работники КГБ, райисполкома и милиции – в общей сложности несколько десятков человек. Когда под обрядовое пение в сад вышли жених и невеста, председатель поселкового совета Иваненко стал составлять акт о нарушении общественного порядка и распорядился, чтобы переписали присутствующих… Затем к дому подъехал бульдозер и остановился с включенным мотором, заглушая проповедь. Гостей начали фотографировать…”. [19]

Иногда разгоняются и похороны, если собирается много сопровождающих покойного на кладбище. [20]

Для баптистов характерно стремление к возможно более тесному и широкому общению со своими единоверцами – братьями и сестрами во Христе. Но власти и этому чинят препятствия. Так, под запретом загородные молодежные гуляния, исстари принятые у баптистов, праздник Жатвы, который обычно отмечают вместе несколько общин.

Вот как описывает разгон молодежного гуляния «Хроника текущих событий»:

«Баптистская молодежь из Омской, Кокчетавской и Целиноградской областей (Казахстан) решила провести совместное воскресное богослужение 4 июня (1978 г.) в лесу в Исилькульском районе. Еще накануне работники автоинспекции перекрыли все подъезды к месту богослужения, останавливали и заворачивали машины, проверяли у всех едущих документы, отнимая номера с машин и штрафуя. Те, кому удалось добраться до места, около двух часов относительно спокойно проводили богослужение, а затем поляна в лесу была окружена, подогнали тракторы, которые начали пахать землю, наезжая на людей и заглушая мощными моторами молитвы. В конце концов милиция и дружинники стали провоцировать драку. Несмотря на то, что верующие не отвечали физическим сопротивлением, арестованными набили воронок, их увезли в отделение милиции, где продержали до вечера. Остальных разгоняли, оскорбляя и применяя грубую силу: применяли приемы самбо, тащили за волосы, били палками, угрожали оружием. Отобрали и увезли еду, посуду и другие вещи, приготовленные для обеда. Тракторы, гоняясь по лесу за баптистами, поломали кустарник и молодняк. Многие дружинники были навеселе…» [21]

Необходимость постоянно отстаивать свободу совести и религиозной жизни способствовала развитию правосознания в среде баптистов. В связи с тем, что верующим в СССР закрыт доступ к образованию, а этика верующих не одобряет сокрытия принадлежности к церкви, подавляющее большинство баптистов – люди с не более чем средним школьным образованием и зарабатывают на жизнь физическим трудом. По свидетельству Георгия Винса, большинство старшего и среднего поколения баптистов – рабочие, и лишь среди молодежи появилась некоторая прослойка со средним техническим образованием. Но уровень юридической грамотности среди баптистов выше даже, чем среди образованной части советского общества. Логика борьбы за свободу вероисповедания сделала сторонников Совета Церквей ЕХБ борцами за гражданские права. Многолетнее коллективное сопротивление власти ради духовной независимости выработало твердую гражданскую позицию и развило у баптистов чувство собственного достоинства и солидарность. По гражданским понятиям и нравственным представлениям они гораздо ближе к людям Запада, чем основная масса советского населения.

Еще в феврале 1964 г. баптисты-“инициативники” создали правозащитную ассоциацию – Совет родственников узников евангельских христиан-баптистов. Этот выборный орган возник как временный в период репрессий, усилившихся в связи с происходившей тогда внутрицерковной борьбой, но стал постоянным из-за постоянства гонений за независимые баптистские общины. Совет родственников принял на себя следующие обязанности: собирать и распространять информацию об арестах и осуждениях среди единоверцев; собирать информацию об отобрании детей у родителей за воспитание их в религиозном духе; о разгонах молитвенных собраний, штрафах, конфискациях домов, в которых проводились богослужения; об увольнениях с работы; притеснениях детей в школах за то, что они верующие и т.д.; обращаться в правительство с ходатайствами об освобождении узников, возвращении детей и прекращении других репрессий против баптистов; помогать материально и другими способами узникам и их семьям.

Первым председателем Совета стала Лидия Винс – жена баптистского проповедника Петра Винса, погибшего в сталинских лагерях, и мать Георгия Винса. Она бессменно возглавляла Совет в течение 15 лет (исключая 1970-1973 гг., когда сама оказалась в лагере).

Юридическому и нравственному просвещению баптистов весьма способствует созданный ими самиздат – самостоятельное распространение идей и информации с помощью пишущей машинки или гектографа.

Начало баптистского самиздата относится к 1960 г., когда Инициативная группа стала распространять по общинам свои обращения этим единственным способом, возможным в советских условиях для людей, не поддерживаемых властями. Инициативная группа стала время от времени выпускать «Братский листок» с информацией о своей деятельности и с обращениями к единоверцам на религиозные и общественные темы. С 1964 г. он стал выходить регулярно – раз в месяц. Совет Церквей ЕХБ сохранил это издание как свой информационный орган.

С 1963 г. стал выходить духовно-назидательный журнал баптистов-инициативников «Вестник спасения». В 1976 г. он изменил название на «Вестник истины», и под этим названием издается до сих пор.

Совет родственников узников ЕХБ с 1964 г. выпускал «Чрезвычайные сообщения» по поводу очередных репрессий. С 1971 г. стал издаваться раз в два месяца «Бюллетень Совета родственников узников ЕХБ» (позднее он стал ежемесячным).

Все баптистские общины испытывают нужду в религиозной литературе – Евангелиях, сборниках духовных гимнов и т.п. ВСЕХБ время от времени печатает такую литературу по разрешению властей, но в очень мизерных количествах и только для «своих» общин. Долгие годы вся неофициально выпускаемая баптистская литература печаталась на гектографе. Этим способом невозможно было обеспечить баптистские общины религиозной литературой в достаточном количестве.

В 1966 г. Совет Церквей ЕХБ обратился с официальной просьбой разрешить отпечатать 10 тысяч Евангелий и 5 тысяч сборников духовных гимнов. Но власти даже не ответили на этот запрос. Нужда в религиозной литературе подтолкнула баптистов на создание собственной типографии и собственного издательства. Оно получило название «Христианин».

Печатный станок был изготовлен по чертежам верующих и ими собран. Печатниками тоже стали верующие, специально этому обучившиеся. Издательство «Христианин» вынуждено скрывать имена своих работников и местонахождение типографии.

В июне 1971 г. только возникшее издательство «Христианин» обратилось к председателю Совета Министров СССР Косыгину с уведомлением о начале деятельности издательства. В заявлении говорилось:

«Издательство»Христианин” – это добровольное общество верующих ЕХБ, объединившихся для издания и распространения религиозной литературы. Содержится издательство на добровольные пожертвования верующих, и поэтому распространяет литературу безвозмездно”. [22]

К 1983 г. издательство «Христианин» отпечатало около 0,5 млн. Евангелий и духовных сборников на русском, украинском, молдавском, грузинском, осетинском, немецком и других языках. [23] Стали изготовлять типографским способом «Братский листок», «Вестник истины» и Бюллетень Совета родственников узников ЕХБ.

За десятилетие со времени учреждения издательства «Христианин» несколько раз были раскрыты его типографии. Впервые это удалось лишь спустя три года после начала его деятельности: в октябре 1974 г. типография на латышском хуторе Лигукалис была выслежена с вертолета. Семеро работников типографии были арестованы, печатный станок конфискован, как и 9 тонн бумаги и уже отпечатанные 15 тысяч Евангелий. [24]

Затем такие же типографии были раскрыты: в 1977 г. в Ивангороде Ленинградской области, [25] в январе 1980 г. – в селе Старые Кодаки на Украине, [26] и в июне 1980 г. – в селе Гливенки Новороссийской области, [27] в 1982 г. – в городе Токмаке (Киргизия). [28]

Работников подпольных типографий судят, как правило, по ст. 190-1 УК РСФСР («клевета на советский строй») и одновременно – за «занятие запрещенным промыслом». Стандартный приговор – 3 года лагеря общего режима.

В борьбе за самостоятельность церкви и за свободу совести Совет Церквей ЕХБ и Совет родственников узников ЕХБ апеллировали к своим единоверцам не только в СССР, но и за рубежом, так что ВСЕХБ перестал быть единственным источником информации о положении баптистов в СССР.

В мае 1970 г. приезжал в СССР президент Всемирного Совета ЕХБ У. Толберт. Он был принят ВСЕХБ, по его собственным словам, «по-королевски». Во время посещения Толбертом ленинградской общины, признающей ВСЕХБ, в незарегистрированной ленинградской общине было разогнано молитвенное собрание. Верующих не пускали в молельный дом, но держали в милицейском оцеплении, чтобы никто из них не смог попасться на глаза высокому гостю. Информация, которую Толберт привез из СССР, была весьма благоприятной для СССР и для ВСЕХБ. [29] Однако многократные обращения к международной общественности независимых от ВСЕХБ Совета Церквей ЕХБ и Совета родственников узников ЕХБ пробили брешь в стене дезинформации. Вскоре после Толберта – в августе 1970 г. – в СССР в качестве туриста приехал миссионер-баптист из Дании Ульф Ольденбург. Он посетил гонимые общины баптистов в Средней Азии. Ольденбурга выслали из СССР, но он смог рассказать многое, чего не увидел Толберт. [30]

Руководство Всемирного Совета ЕХБ и сейчас продолжает официальные отношения с ВСЕХБ. Продолжаются официальные визиты баптистских религиозных деятелей из-за рубежа, но происходят и туристские визиты к сторонникам Совета Церквей (примерно по 800 баптистов в год посещают СССР). [31] Значительная часть баптистской общественности Запада встала на сторону гонимых. В баптистских общинах на Западе собирают средства, которые передаются Совету родственников узников ЕХБ, и тот распределяет их между семьями узников. Десятки тысяч подписей баптистов США с требованием освободить Георгия Винса – секретаря СЦ ЕХБ, вновь арестованного в 1974 г., несомненно, способствовали тому, что Винс оказался среди советских политзаключенных, которые были освобождены в обмен на советских шпионов весной 1979 г. Президент Картер (баптист по вероисповеданию) принял делегацию председателя ВСЕХБ, [32] но затем встретился с Георгием Винсом.

Г. Винс организовал заграничное представительство Совета Церквей ЕХБ в США, в штате Индиана. Лидия Михайловна Винс стала зарубежным представителем Совета родственников узников ЕХБ. Задача их совместного представительства – оперативно информировать западную общественность и правительства Хельсинкских стран о положении баптистов в СССР, организовывать помощь с Запада гонимым верующим и общинам.

Многолетняя правозащитная деятельность баптистов способствовала выходу их из изоляции и внутри страны, их контактам с правозащитниками, что в силу специфики советских условий было, может быть, не менее трудно, чем преодолеть международную дезинформацию.

Первое упоминание о баптистах в информационном бюллетене правозащитников «Хронике текущих событий» содержится в пятом выпуске (декабрь 1968 г.): в поле зрения «Хроники» попало письмо Киевской общины ЕХБ в защиту Г. Винса. Следующее сообщение о баптистах в «Хронике» относится к 1970 г. – это были сведения об арестах баптистов в 1969-1970 гг. на юге СССР. Насколько неполна тогда была информация «Хроники» о баптистах, можно видеть по тому, что с 1968 г. по 1975 г. ХТС сообщила о 21 аресте среди них, а Совет родственников узников ЕХБ знал о 110 своих единоверцах, находящихся в заключении на 1 июня 1975 г.

Лишь с 1974 г. информация о баптистах стала постоянной – была налажена передача в «Хронику» очередных выпусков Бюллетеня Совета родственников узников ЕХБ.

Первое выступление московских правозащитников в защиту гонимых баптистов тоже относится к 1974 г. Инициативная группа защиты прав человека в СССР и академик А.Д. Сахаров обратились к международной общественности в связи с делом Г. Винса. [33]

В 1976 г., сразу после создания Московской Хельсинкской группы, баптисты обратились в группу с жалобой на отобрание детей у верующих родителей. МХГ выпустила по этому поводу документ «О преследованиях религиозных семей». [34]

5 декабря 1976 г. сын Г. Винса Петр Винс с группой молодых баптистов принял участие в традиционной демонстрации правозащитников на площади Пушкина в Москве. Они бросили А.Д. Сахарову, зажатому в кольцо кагебистов и дружинников, букет красных гвоздик. [35] В 1977 г. Петр Винс стал членом Украинской Хельсинкской группы. [36]

Динамика арестов евангельских христиан-баптистов такова: за 10-летие с 1961 по 1970 гг. были арестованы 524 человека (около 200 из них – в период наиболее активной борьбы за съезд, с 1961 по 1963 гг.). Среди этих 524-х были 44 женщины, 8 человек за эти 10 лет умерли в заключении. В 1971 г. было 48 арестов, в 1972 – 53, в 1973-1975 гг. – 70. На 1 января 1980 г. в заключении находилось 49 баптистов, [37] к маю 1982 г. их стало 158, что составило половину всех находившихся тогда в заключении «за веру».

Усиление репрессий не только в учащении арестов, но и в увеличении численности женщин среди арестованных, и в ужесточении приговоров. [38]

Постоянные преследования сократили численность приверженцев независимой баптистской церкви. Если во второй половине 60-х годов, сразу после ее отделения, к Совету церквей отошло не менее 50% всех баптистов, в 80-е годы остались ему верны около 2000 общин, примерно 70 тысяч взрослых членов. [39] Остальные скрепя сердце согласились на регистрацию: подвижничество – всегда удел меньшинства. Однако только благодаря подвижничеству независимых общин баптистская церковь сохраняет относительную независимость.

 

Примечания

1. «Хроника текущих событий», Нью-Йорк, изд-во «Хроника» (ХТС), вып. 45, с. 107.

2. ХТС, вып. 35, с. 15; Архив Самиздата Радио «Свобода», Мюнхен, (АС), № 871, к, с. 32 (т. 15).

3. АС № 770, с. 123; № 771, с. 18 (т. 14).

4. АС № 773, т. 14.

5. АС № 772, с. 15; № 770, с. 129 (т. 14).

6. АС № 770, с.с. 4-9.

7. АС № 770, с.с. 9-18.

8. АС № 880, с. 6 (т. 15).

9. АС № 772, с. 5; № 770, с.с. 142-143.

10. АС № 662, с.с. 4-5 (т. 14).

11. АС № 771, с.с. 57-58; № 770, с.с. 142-143.

12. АС № 771, с.с. 58-62; № 770, с.с. 207-215.

13. Г. Якунин. О современном положении РПЦ и перспективах религиозного возрождения России. – «СССР: Внутренние противоречия», под ред. В. Чалидзе. Нью-Йорк, Chalidze Publications, вып. 3, с. 189.

14. Там же, с. 191.

15. АС № 770, с.с. 234-236; № 771, с.с. 68-70.

16. ХТС, вып. 34, с.с. 70-71; АС № 881 (т. 15).

17. Списки политзаключенных СССР, под ред. Кронида Любарского, Мюнхен, вып. 4, 1982; вып. 5, 1983.

18. ХТС, вып. 54, с.с. 104-105; вып. 60, с.с. 72-73.

19. ХТС, вып. 48, с. 122.

20. ХТС, вып. 49, с. 63.

21. ХТС, вып. 51, с.с. 131-132.

22. АС № 878 (т. 15).

23. Бюллетень Совета родственников узников ЕХБ, изд-во «Христианин», февраль 1983, № 111; «Вести из СССР», 1982, вып. 5, № 1.

24. ХТС, вып. 34, с. 51.

25. ХТС, вып. 46, с. 43.

26. ХТС, вып. 56, с.с. 89-90.

27. «Вести из СССР», 1980, вып. 15, № 1; вып. 7, № 3.

28. Там ж, 1982, вып. 5, № 1.

29. АС № 871, с.с. 11-18 (т. 15).

30. АС № 865 (т. 15).

31. АС № 770, с. 124.

32. ХТС, вып. 48, с. 136.

33. ХТС, вып. 34, с. 51.

34. Сборник документов Общественной группы содействия выполнению Хельсинкских соглашений в СССР. Нью-Йорк, изд-во «Хроника», вып. 1, с.с. 52-64.

35. ХТС, вып. 43, с.с. 21-22.

36. ХТС, вып. 44, с. 28.

37. Мои подсчеты по данным Совета родственников узников ЕХБ, (Keston College, London).

38. Список политзаключенных СССР, вып. 4, 1982; вып. 5, 1983.

39. Л. Алексеева.

 

 

ПЯТИДЕСЯТНИКИ

Это религиозное течение в его нынешнем виде существует в России с начала ХХ века. Большую роль в распространении пятидесятничества сыграл выдающийся проповедник Иван Воронаев, американец русского происхождения, прибывший в 1921 г. из США в Одессу, где он и начал свою проповедь. Вероучение пятидесятников в послереволюционные годы, когда их не преследовали как «сектантов», быстро распространилось. К 1928 г. в СССР было 200 тысяч пятидесятников. [1] Они исповедуют спасение не только верой, но и делами, видя главную добродетель христианина в честной трудовой и семейной жизни. Название «пятидесятники» объясняется их особым вниманием к событию, произошедшему, согласно библейской истории, на пятидесятый день после воскресенья Христа: на апостолов снизошел в этот день Святой Дух, и они заговорили на неведомых им языках. Это было понято как знак, что они должны проповедовать христианство другим народам.

Упор доктрины пятидесятников на проповедничество стал причиной постоянных гонений на них. В 1929 г. изменилась политика советских властей в отношении религии. До 1941 г. пятидесятников в массовом порядке осуждали на 20-25 лет лагерей. Нередки были и расстрелы. Часть долгосрочников выпустили из лагеря после смерти Сталина, но некоторые досидели свои сроки. Многие не вернулись из лагерей – погибли там, в их числе – Иван Воронаев. Он отстал от колонны заключенных по дороге с работы в лагерь из-за сильной усталости. Конвоиры спустили на него сторожевых собак. Он был искусан так, что через несколько часов умер. Лишь спустя годы после его гибели жена Воронаева с двумя детьми смогла вернуться в США. [2]

Спасаясь от преследований, общины пятидесятников часто переселялись с места на место. Сейчас они есть и на крайнем западе СССР – в Прибалтийских республиках, и на Дальнем Востоке – в Находке и во Владивостоке, а также во многих местах по пути продвижения пятидесятников на восток и на запад: в Ровенской, Житомирской, Калужской областях, на Украине, в Ставропольском и в Краснодарском краях, в Азербайджане, в Грузии, в Сибири и в Средней Азии.

После нового поворота государственной политики по отношению к религии, в 1945 г. пятидесятникам было предложено зарегистрироваться в Совете по делам религий и культов. Зарегистрировавшиеся общины пятидесятников были формально отнесены к Всесоюзному Совету Евангельских христиан-баптистов (ВСЕХБ), своего религиозного центра им не дали создать. В отличие от баптистских общин, которые власти регистрировали выборочно, всем пятидесятническим общинам предлагали регистрацию и даже понуждали к ней. Однако условия ее таковы, что под запретом оказываются важные стороны религиозной жизни: воспитание детей, молодежные и женские собрания, проповедническая, миссионерская и благотворительная деятельность, некоторые религиозные обряды. Поэтому примерно половина пятидесятников отказались от регистрации. [3] По словам пятидесятника Василия Патрушева,

«… здесь нет выбора: или мы становимся преступниками перед государством, отказываясь подчиниться требованиям Положения о регистрации и соблюдая все заповеди Христа, или мы становимся преступниками перед Богом, подчиняясь требованиям государства». [4]

Несовместимость религиозных установок пятидесятников с официальными советскими определяет их жизнь буквально с детства. Дети уже в школе на собственном опыте убеждаются в несправедливой враждебности окружающих по отношению к ним – «сектантам». Получая религиозное воспитание, дети отказываются быть октябрятами, пионерами, а затем и комсомольцами. Это навлекает на них травлю: снижение отметок, проработки на школьных собраниях, избиения другими детьми, иногда – спровоцированные учителями. Учителя пристрастно расспрашивают детей о домашней обстановке; добиваются, чтобы дети обвинили родителей в принуждении к исполнению религиозных обрядов, посещению молитвенных собраний и т.д. Если дети делают такие признания, возможно возбуждение уголовного дела против родителей. Их могут лишить родительских прав и забрать детей в интернат, где их усиленно «перевоспитывают».

Известны такие судебные процессы против пятидесятников (как и против баптистов, адвентистов и др.).

Усвоенный в детстве урок несправедливости по отношению к ним – «сектантам» – запоминается на всю жизнь, тем более, что и далее она преподает такие же уроки.

Тяжелым испытанием для юношей-пятидесятников является обязательная военная служба. Пятидесятническая доктрина запрещает приносить присягу, носить оружие и убивать людей. Отказ от присяги грозит лагерным сроком до 5 лет. Однако такие отказы нередки не только по религиозным соображениям, но и опять-таки из-за невыносимо тяжелой атмосферы в армии, вдали от своих единоверцев. Нередки жестокие избиения молодых солдат-пятидесятников, иной раз до искалечивания. [5] «Хроника» сообщает, что в Ровенской области в мае 1977 г. отказались идти в другие воинские части, кроме строительных или санитарных, 160 пятидесятников-призывников. [6]

Получение образования – почти неразрешимая проблема для молодых пятидесятников. Большинство их из-за тяжелой обстановки в школе ограничивается обязательным в СССР 8-летним школьным обучением. Если же кто-то из них все-таки заканчивает 10-летний курс, они получают характеристику, с которой путь в вуз закрыт. «Придерживается активных антисоветских взглядов», – обычный оборот в школьных характеристиках для таких детей. Так что люди с высшим образованием среди пятидесятников довольно редки, но и они, как правило, не получают должностей, соответствующих квалификации, а заняты физическим трудом. Пятидесятников не продвигают по работе, как бы хорошо они ни работали.

«Мастер или инженер – прежде всего воспитатель, – объяснил пятидесятнику Евгению Брисендену начальник ИТК-27 Приморского края Богданович. – Воспитатели, имеющие религиозные убеждения, воспитатели-пятидесятники нам не нужны». [7]

Пятидесятники обычно занимают самые низкооплачиваемые и незавидные должности, на которые большой спрос, – строительных рабочих, сторожей, уборщиц, санитарок и т.д., и все-таки часто подвергаются увольнениям по требованию партийного начальства, блюдущего «идеологическую монолитность» коллектива.

Незарегистрированные общины постоянно подвергаются преследованиям, чаще всего штрафам, за молитвенные собрания. Жилые дома, в которых собираются пятидесятники для общей молитвы, могут быть конфискованы или даже разрушены. Зимой 1971 г. в Черногорске Красноярского края власти разогнали молящихся брандспойтом, а дом снесли бульдозером. В «Хронике» № 37 помещено сообщение о разгоне свадьбы пятидесятников, в «Хронике» № 49 – о разгоне похорон. [8]

Сейчас арест не грозит каждому пятидесятнику, просто за принадлежность к этой церкви, как это было в 1929-1945 гг., но все-таки заключение – нередкая мера по отношению к руководителям общин и пресвитерам пятидесятников. На судебных процессах им чаще всего предъявляют статью о религиозной пропаганде, иногда – статьи 190 или 70, т.е. о «клевете на советский строй» и об «антисоветской пропаганде». Случается, что священнослужителей пятидесятников обвиняют в расстройстве психики верующих изуверскими обрядами и даже в убийстве с целью жертвоприношения. В 1960 г. пресвитер пятидесятников Иван Федотов был осужден на 10 лет заключения за то, что он якобы склонял женщину из своей общины убить дочь. Такие судебные процессы сопровождаются разнузданной клеветой в прессе. Из-за невежественности советских людей относительно религии и застарелого предубеждения против «сектантов» даже среди верующих, в массе – православных, имеется почва для успеха самых невероятных поклепов. Антирелигиозная пропаганда такого сорта создает вокруг «сектантов» атмосферу общей настороженности, а то и ненависти. Жена епископа пятидесятников Николая Горетого рассказывает, что в детской больнице, где она работала уборщицей, врач сказала ей:

– Нам очень нужен работник на кухне, но я не могу перевести туда вас, так как о вас известно, что вы сектантка, и люди будут бояться, что вы отравите пищу детей.

Это говорилось женщине, которая родила 14 детей и растила их в невероятно трудных условиях. [9]

В ноябре 1980 г. в Ярославле погибла от взрыва газовой плиты молодая женщина Золотова и ее годовалый сын. Представители власти, зная, что Золотовы – пятидесятники, разработали две версии: Золотова из религиозного фанатизма убила сына, а затем себя; их обоих убил Золотов – опять же из фанатизма. В ночь после этой трагедии милиционеры ворвались в дом родителей погибшей и силой отобрали двух оставшихся в живых детей. До утра продержали в милиции из опасения, что и они будут убиты. [10]

Еще более распространена версия, что «сектанты» лишь прикрывают религиозностью корыстные соображения и «служат Западу» за доллары, что среди них скрываются «американские шпионы» и т.п. «Долларовая» версия легко усваивается окружающими, так как разъясняет в понятных терминах чуждый жизненный уклад: пятидесятники с их протестантской этикой, возводящей трудолюбие и добросовестность в ранг важнейших добродетелей, к тому же совершенные трезвенники, держатся общиной, основанной на братской взаимопомощи, и несмотря на огромные семьи (нередко по 10 и более детей) живут лучше своих соседей. А в кино показывают их молящимися на пустынном берегу (куда они удаляются в надежде избежать вмешательства властей) и объясняют: они ждут ковчега с американскими долларами.

В городе Малоярославце епископ пятидесятников И. Федотов несколько раз получал из-за границы посылки с одеждой – подарки его общине от единоверцев. Об этом была статья в местной газете под заголовком «Федотовым за все платят»:

«Посылки – не что иное как гонорар за отправленный за рубеж пасквиль на свою родину, а частично и аванс, который надо отработать новой клеветой на нашу действительность». [11]

В газетах часто обвиняют «сектантов» в том, что они отгораживают свою молодежь от жизни, запрещают ходить в кино, на танцы и т.д. На самом деле пятидесятническая молодежь обречена на замкнутость не религиозным запретом, а предрассудками окружающих: появление молодых пятидесятников в общественных местах нередко выливается в их травлю вплоть до избиений. Натравливание на пятидесятников имеет целью нейтрализовать их проповедническую активность.

Несмотря на тяжелые испытания, ожидающие каждого, становящегося «сектантом», пятидесятнические общины (как и баптистские и других протестантов) постоянно растут – не только за счет детей из пятидесятнических семей, которые за редким исключением все остаются приверженцами этого вероучения, но и за счет новообращенных. Католические деятели Литвы в обзорном докладе о религиозной жизни в СССР указывают как на наиболее успешных проповедников на иеговистов, адвентистов и пятидесятников, которые

«… нашли подходящие для Советского Союза методы», «создали стойкую организацию» и воспитали в себе «апостольский дух, не удержимый ни муками, ни смертью». [12]

Среди враждебной массы населения пятидесятники в своем проповедническом рвении постоянно находят людей, истосковавшихся по одухотворенной, праведной жизни, по человеческому участию, и привлекают их в свои общины, нравственная атмосфера в которых разительно отличается от советского быта с его повальным пьянством, разобщенностью и отчуждением людей.

Отличие нравственных установок от общепринятых, предубежденность окружающих и постоянные гонения развили среди пятидесятников поразительную сплоченность. Они зовут друг друга братьями и сестрами не только по традиции, они чувствуют себя одной большой семьей во враждебном мире, действительно по-братски помогают друг другу. Вся жизнь их построена на взаимопомощи – как внутри общины, так и между общинами. Эти узы заменяют пятидесятникам все остальные, в том числе национальные. Не случайно, например, между многочисленными на Украине протестантскими общинами и участниками национального движения нет контактов: протестантам чужды национальные эмоции, они глухи к национальным проблемам. Для них братом становится человек любой национальности, принявший их вероучение.

Официальная статистика косвенно подтверждает распространение пятидесятничества, указывая ныне ту же их численность, что и в 1928 г.

Этим признается, что уже «покрыта» убыль от тотальных гонений, начавшихся в 1929 г. и стоивших жизни значительной части «сектантов». Однако официальная статистика всегда преуменьшает данные, рост которых нежелателен для властей. К тому же официально считаются пятидесятниками только в качестве таковых зарегистрированные. Сами пятидесятники считают, что регистрированные общины составляют половину их общей численности. Представитель незарегистрированных советских пятидесятников на Западе Аркадий Полищук оценивает общую численность приверженцев этого вероучения в СССР в 1 млн. человек. [13]

Возможно, постоянная дискриминация в гражданской и частной жизни способствовала тому, что вскоре после войны, в конце 40-х годов, вероучение пятидесятников дополнилось идеей выхода из СССР. Идея эта основывается на вере, что вот-вот на эту безбожную страну должна излиться чаша гнева Господня. Перед этим Господь выведет из грешной земли евреев, как избранный народ (их эмиграция уже началась!) и праведников. Однако воля Его не исполнится сама собой, долг истинных христиан-праведников активно стремиться к исходу.

В 1965 г. пятидесятник Василий Патрушев составил список единоверцев, желавших эмигрировать, а пятидесятник Федор Сиденко, водопроводчик гостиницы «Восток» во Владивостоке, передал этот список остановившемуся в гостинице японскому торговому представителю для пересылки в ООН. Патрушев и Сиденко отбыли за это лагерные сроки, а отклика из ООН не было.

С весны 1973 г. началось последовательное движение пятидесятников за выезд из СССР. Члены двух общин – из Находки на Дальнем Востоке и Черногорска в Красноярском крае – обратились к властям за разрешением на выезд. Но от них потребовали вызовы от родственников или от правительств тех стран, куда они стремятся выехать, и отказались без таких вызовов принять документы.

Пятидесятник Евгений Брисенден отправился в Москву и разыскал правозащитника Павла Литвинова, имя которого он знал из передач зарубежного радио (многие пятидесятники регулярно слушают передачи зарубежного радио). В феврале 1974 г. московские правозащитники передали иностранным корреспондентам письмо Брисендена и пресвитера Георгия Ващенко, в котором они от имени 20 своих единоверцев обратились в ООН с просьбой помочь им выехать в Израиль или в Австралию. Они обратились также к президенту США и к христианам мира, прося о содействии в получении разрешения на выезд советским пятидесятникам. В мае 1974 г. правозащитники познакомили Брисендена и Ващенко с иностранными корреспондентами, и они сами рассказали о преследованиях пятидесятников и о их борьбе за выезд. После этого был разрешен выезд семье Брисендена и позже – еще нескольким семьям. Остальные получили отказы или вовсе не имели ответа. [14]

С визита Брисендена началась связь пятидесятников с московскими правозащитниками. Десятилетиями жившие в полной изоляции пятидесятники были рады рассказать сочувствующим им людям о своих горестях. Именно с этого времени пятидесятники стали выпускать, сначала непериодически, сообщения о преследованиях их общин и о борьбе за эмиграцию. Эти сообщения назывались «Информационная служба христиан веры евангельской – пятидесятников», а затем – «Факты и только факты». С 1976 г. эти выпуски стали выходить примерно раз в два месяца, благодаря чему информация о пятидесятниках в «Хронике текущих событий» тоже стала постоянной. Впервые сообщение о положении пятидесятников появилось в «Хронике» в 32-м выпуске, т.е. в 1974 г., в связи с выступлениями Ващенко и Брисендена. Начиная с 1976 г. эти сообщения имеются в каждом выпуске «Хроники» в двух разделах: «Преследования верующих» и «Право на выезд».

В 1975 г. к общинам, заявившим о намерении эмигрировать, присоединилась еще одна – из станицы Старотитаровская Краснодарского края. Пресвитер этой общины Николай Горетой стал ведущей фигурой эмиграционного движения пятидесятников.

Николай Горетой (1921 г.р.) – бывший фронтовик, перенесший тяжелые ранения, школьный учитель черчения и рисования, пока его в 1947 г. не избрали пресвитером незарегистрированной общины пятидесятников. В связи с этим он был вынужден оставить школу и зарабатывать на жизнь физическим трудом (маляр, штукатур и т.п.). Спасая себя и членов своей общины от арестов и отобрания детей, Горетой со своей паствой сменил несколько городов, двигаясь все далее на восток – до Находки на Тихом океане. Здесь в 1961 г. Горетой был арестован и провел 3,5 года в лагере и 5 лет в ссылке. После освобождения, в начале 70-х годов, он обосновался в Старотитаровской в Краснодарском крае. [15]

Старотитаровская община насчитывает около 100 взрослых членов (с детьми намного больше; у Горетого 11 детей и 22 внука). В Старотитаровской, в Находке, Черногорске и нескольких других общинах, добивающихся эмиграции, в 1975 г. были созданы Советы по эмиграции для координации усилий этих общин в борьбе за выезд. Летом 1976 г. члены эмиграционных советов Находки и Старотитаровской обратились с просьбой о помощи в Московскую Хельсинкскую группу. С помощью москвичей пятидесятники составили сборник «Выходи из нее, народ мой» – более 500 машинописных страниц. Это история пятидесятнических семей, добивающихся эмиграции – безыскусные рассказы о преследованиях пятидесятников в СССР в четырех поколениях. [16]

1 декабря 1976 г. МХГ представила членов эмиграционных советов пятидесятников западным корреспондентам, передав им сборник и собственное ходатайство правительствам стран – партнеров Советского Союза по Хельсинкским соглашениям способствовать эмиграции пятидесятников принять их в свои страны, исходя из обязательств СССР по Заключительному Акту.

МХГ напомнила, что

«… религиозные диссиденты, бежавшие от государственных преследований, внесли немалый вклад в развитие таких государств – участников совещания в Хельсинки, как США и Канада». [17]

По поручению МХГ москвичка Лидия Воронина побывала в пятидесятнических общинах Находки и Старотитаровской, чтобы на месте выяснить положение пятидесятников. Она провела в обеих общинах по нескольку дней, разговаривала с представителями почти каждой семьи в Старотитаровской и более чем с 40 пятидесятниками в Находке, посетила их собрания, слушала выступавших и выступала сама, отвечая на многочисленные вопросы. Поддержка МХГ произвела очень сильное впечатление на пятидесятников. После десятилетней изоляции они встретили сочувственное внимание – и где? – в самой Москве, которая в замкнутом советском обществе – единственное окно в мир. Это было воспринято в пятидесятнических общинах как долгожданный поворот к лучшему. В отличие от среднего советского человека, подозрительно настроенного по отношению к неизвестному ему Западу, для пятидесятников (и вообще для протестантов) Запад – это христианский мир, мир их единоверцев.

Они полагали, что только из-за неосведомленности об их положении их свободные и могущественные единоверцы не помогают им так же самозабвенно, как пятидесятнические общины в СССР помогают друг другу, а после прорыва изоляции все чудесно изменится. Эти представления подкрепила реакция властей на контакты пятидесятников с Московской Хельсинкской группой.

Во время путешествия Ворониной по пятидесятническим общинам за ней следовал постоянный «хвост» из нескольких кагебистов. Во время ее пребывания в Старотитаровской пятидесятников вызывали в сельсовет – выясняли цель ее приезда. Когда Воронина уезжала из Находки, в машину был брошен камень – он разбил стекло, но, к счастью, никого не задел. Сразу по возвращении в Москву к Ворониной пришли с обыском и отобрали все записи, сделанные в поездке. В Находку прибыли официальные служители пятидесятников. Они убеждали не общаться с Московской группой Хельсинки:

– Мы должны ждать помощи от Бога, а не от каких-то левых сил, – говорили они на собрании. [18] Московскому пятидесятнику Анатолию Власову, тоже имевшему контакты с МХГ, «посоветовали» заниматься только религиозными делами и не поддерживать правозащитников. [19] Все это указывало на встревоженность властей по поводу прорыва пятидесятников из изоляции.

В Приморском крае органы власти создали Комитет по защите прав верующих, имитирующий независимые общественные организации. В этот комитет вошел уполномоченный по делам религий, учителя и какие-то люди, не объяснившие, кто они такие. Члены комитета обходили дома пятидесятников, уговаривая их забрать заявления. Одним они сулили за это квартиры, доступ к образованию, хорошую работу; другим – угрожали, читали письма от эмигрировавших пятидесятников с описанием тяжелой жизни их единоверцев за рубежом. Такая обработка велась повсеместно. Пятидесятнице Ольге Красун из Ровно обещали, если она откажется от эмиграции, перевести на работу ближе к дому, повысив зарплату и не препятствовать поступлению в институт; пастору Николаю Кунице из Дубно – начальническую должность во ВСЕХБ и заграничные командировки. [20]

Одновременно всевозможными способами препятствовали оформлению документов на эмиграцию. Чаще всего отказывались принимать заявления, ссылаясь на отсутствие вызова. А вызовы перехватывали на почте. В Находке 47 семей пятидесятников, которым были высланы вызовы из США, получили их лишь после 10-дневной коллективной голодовки в дни Белградского совещания стран – партнеров по Хельсинкским соглашениям. В то же время епископу Николаю Горетому пообещали разрешить выезд его семьи, если он подаст документы отдельно, без остальных членов общины – он отказался. [21]

Решимость пятидесятников добиваться выезда целыми группами и даже общинами имеет глубокие духовные, исторические и психологические корни и является особенностью этого эмиграционного движения, как и то обстоятельство, что пятидесятники в большинстве принадлежат к «коренным нациям» (русские и украинцы) и, в отличие от евреев и немцев, не могут мотивировать просьбу о выезде стремлением на «историческую родину». Пятидесятники указывают истинную причину эмиграции – желание избавиться от религиозных преследований. Власти же заявляют, что эмиграцию по религиозным причинам они не признают и никогда не признают.

Видимо, чтобы предотвратить разрастание пятидесятнического движения за эмиграцию, были прекращены крайние формы давления: в 1976 г. не было арестов и прекратилось отнятие детей за религиозное воспитание. Резко снизилось и давление на незарегистрированные общины за проведение молитвенных собраний. Впервые за 45 лет пятидесятников перестали терзать за эти собрания штрафами и вызовами на «беседы» в милицию и КГБ. [22] В дополнение, власти развернули кампанию за регистрацию под лозунгом создания «союза автономных пятидесятников» (до сих пор зарегистрированные общины пятидесятников находились в ведении ВСЕХБ). Речь шла о том, чтобы в октябре 1978 г. провести учредительный съезд «автономников».

После регистрации власти обещали снять значительную часть ограничений, тяготевших над пятидесятниками. [23] В подкрепление этих обещаний зарегистрировавшейся подмосковной общине предоставили молельный дом в новом строении и даже не стали брать налогов за него. [24] Однако эти посулы мало кого соблазнили, поскольку

«…к эмиграции пятидесятников толкнуло не какое-то отдельное событие последних лет, а вся их жизнь на протяжении всего существования советской власти»

и временные ослабления репрессий по конъюнктурным соображениям не могли заставить их забыть о несовместимости их вероучения с советской идеологией.

«Если в программе партии записано, что коммунизм и религия несовместимы и цель этой страны – построение коммунизма, – говорил Борис Перчаткин, член эмиграционного совета в Находке, – то, естественно, нам не на что надеяться. В никакое улучшение нашего положения, даже если нам теперь пообещают его, мы не верим, принимая во внимание весь многолетний опыт наших дедов, отцов и наш собственный. Единственный выход для нас – эмиграция». [25]

Надежды пятидесятников на эмиграцию очень укрепились с избранием президентом США баптиста Картера. Это убеждало во влиятельности их единоверцев в самой могучей стране свободного мира. Они надеялись, что при президенте-баптисте они получат от Соединенных Штатов такую же поддержку, какую эта страна в течение многих лет оказывала еврейской нации. Видимо, эти надежды способствовали разрастанию эмиграционного движения пятидесятников. В феврале 1977 г. около 1 тысячи пятидесятников заявили о желании покинуть СССР. К маю стали добиваться эмиграции 1700 верующих (к пятидесятникам присоединились баптисты, но пятидесятники сильно преобладают в списках подавших на эмиграцию по религиозным мотивам). Еще через месяц численность подавших заявления увеличилась до 3,5 тысяч, к сентябрю – до 10 тысяч. К декабрю 1977 г. подали заявления 20 тыс. человек. В 1979 г. численность их возросла до 30 тыс. человек. [26]

Пятидесятники Ровенской и Брестской областей, с Кавказа и из Ростовской области, с Украины и из Эстонии, из-под Ленинграда и из Черногорска писали «своему президенту» Картеру – они просили его официально заявить советскому правительству, что им разрешен въезд в США и ходатайствовать перед Брежневым, чтобы он отпустил их. [27]

В июне 1977 г. 3500 пятидесятников и баптистов, добивающихся эмиграции, обратились к Брежневу с заявлением, в котором перечислили свои требования: упростить процедуру оформления выездных документов; разрешить эмигрировать группами и общинами, а не в семейно-индивидуальном порядке; не призывать в армию и досрочно демобилизовать намеревающихся эмигрировать; снизить малообеспеченным семьям оплату за выезд или разрешить воспользоваться финансовой помощью зарубежных верующих. [28]

Борьба за религиозную свободу и за право эмиграции логически привела пятидесятников к участию в общем движении за права человека. Подписи активистов пятидесятников стоят под совместными обращениями Христианского комитета защиты прав верующих в СССР и Московской Хельсинкской группы о необходимости создания международной Хельсинкской комиссии, [29] а также под коллективным письмом в защиту арестованных (февраль – март 1977 г.) членов Московской Хельсинкской группы Юрия Орлова, Александра Гинзбурга и Анатолия Щаранского. В отдельном письме, которое подписали 500 пятидесятников, их епископ Николай Горетой призывал христиан всего мира молиться за арестованных членов Группы Хельсинки:

«Нет большей любви, как положить душу за брата своего. Этот завет Христа Александр Гинзбург, Юрий Орлов и Анатолий Щаранский выполнили до конца.

… В 60-е годы в Советском Союзе прошли сотни судебных процессов над нашими братьями христианами-пятидесятниками. Нас отправляли в лагеря, в психиатрические больницы и в ссылку, у нас отнимали детей… Когда же мы в 75 году отказались официально регистрировать наши общины,… несмотря на нажим властей и прямую угрозу отправить нас в лагеря, то эти угрозы, наверное, осуществились бы, если бы мы не обратились за помощью в Московскую группу по соблюдению Хельсинкских соглашений. И когда эта Группа, в частности Юрий Орлов, Александр Гинзбург, Анатолий Щаранский, возвысила свой благородный голос в нашу защиту, местные власти отступились от нас. Если мы теперь не возвысим свой голос в их защиту, то этим мы совершим преступление перед Богом и перед совестью… 27 марта 77 года тысячи наших братьев и сестер в СССР… будут пребывать в посте и склонят головы в молитве за Юрия Орлова, Александра Гинзбурга и Анатолия Щаранского”. [30]

Пятидесятники стали контактировать с мировой общественностью не только через Хельсинкскую группу, но и непосредственно.

Поскольку по советской конституции церковь отделена от государства, они считают себя вправе иметь международные контакты независимо от государства – они предложили христианским объединениям и правительственным учреждениям других стран, а также институтам и организациям по правам человека сотрудничество по религиозным и юридическим вопросам. Общины пятидесятников пригласили к себе в гости близких по вере государственных деятелей: английскую королеву Елизавету, Курта Вальдхайма и президента Картера. [31]

48-я «Хроника» сообщает об обращениях пятидесятников в Комитет прав человека ООН и к Белградской конференции стран, подписавших Хельсинкские соглашения. Старший пресвитер пятидесятников Николай Горетой, выступая на пресс-конференции иностранных корреспондентов в Москве в марте 1977 г., заявил:

«… Мы свободные люди, а не пленники и не рабы. Мы обращаемся к президенту Картеру как братья во Христе – помочь верующим воспользоваться правом выезда на основании подписанных советскими властями пактов о правах и Всеобщей Декларации прав человека». [32]

Пятидесятники, добивающиеся эмиграции, поручили быть их представителями на Западе Евгению Брисендену – их единоверцу, эмигрировавшему в США, и Аркадию Полищуку, представляющему пятидесятников в Москве после эмиграции Л. Ворониной и тоже вынужденному в связи с этим к эмиграции. Полищук выехал из СССР осенью 1977 г. и поселился в США.

В январе 1978 г. президент США Картер принял заместителя старшего пресвитера пятидесятников члена ВСЕХБ П. Шатрова. На вопрос об эмиграции пятидесятников тот ответил, что уехать хотят лишь незарегистрированные, т.е. не признающие никакой власти, да таких очень мало.

Весной 1978 г. члены пятидесятнических семей из Черногорска Ващенко и Чмыхаловых прорвались в американское посольство в Москве, надеясь, что их непосредственное свидетельство американским дипломатам дойдет до «их» президента, и он поможет и этим семьям и их единоверцам получить разрешение на эмиграцию. Однако близость по вере к президенту США помогла лишь тем, что когда уговоры уйти из посольства не подействовали, пятидесятников не выставили на улицу, в руки кагебистов, как это бывает с такими «посетителями» посольств свободных стран в Москве, а отвели им комнату в подвале, где они провели в добровольном заточении 5 лет. [33]

В 1979 г. в Канаде состоялась XII всемирная конференция пятидесятников. На эту конференцию были приглашены церковные чины, отобранные Советом по делам религий и культов, и Николай Горетой. Но он, разумеется, не смог прибыть на конференцию, и съезд имел информацию о положении пятидесятников в СССР только от официальных советских представителей, и это была соответственно искаженная информация. Руководство международной пятидесятнической общины не приняло во внимание и письмо Горетого к конференции с описанием бедственного положения 30 тысяч пятидесятников, добивающихся эмиграции. Чтобы привлечь внимание участников съезда к этой проблеме, А. Полищук неделю простоял перед зданием, где происходила конференция, объявив голодовку в поддержку пятидесятников из незарегистрированных общин в СССР, и раздавал письма пятидесятников с описанием преследований, которым они подвергаются. В 1980 г. Полищук ездил на Мадридскую конференцию Хельсинкских стран, чтобы возбудить у ее делегатов сочувствие к проблемам эмиграции из СССР.

Таким образом, правительства и общественность Запада, прежде располагавшие информацией из СССР лишь от официального руководства ВСЕХБ, стали получать ее и от незарегистрированных общин.

Лидеры международного пятидесятнического объединения по-прежнему признают лишь официальное руководство пятидесятников в СССР, но среди пятидесятников на Западе нашлись люди и даже общины, готовые помочь гонимым единоверцам. Они завязали переписку с пятидесятническими семьями из советских незарегистрированных общин, стали посылать им посылки (главным образом одежду, что для многодетных семей – большое подспорье), стали приезжать по туристским путевкам, чтобы познакомиться со своими адресатами и их общинами. Иной раз таким туристам удавалось даже провезти религиозную литературу. Получить Библии, переложение Евангелия для детей и т.п. было большой радостью для советских верующих; этих книг так не хватает, что иной раз их переписывают от руки. С помощью единоверцев с Запада пятидесятники наладили печатание религиозной литературы в СССР – на множительных машинах и фотоспособом. Туристы провезли не только это оборудование, но и фильмы на религиозные темы и приспособления для их просмотра в домашних условиях.

Летом 1977 г. шведские пятидесятники Б. Сарелд и Э. Энгстрем по поручению Славянской миссии поехали в СССР в качестве туристов на своей машине и провезли большое число Библий, а возвращаясь обратно везли несколько сот писем с просьбами о вызовах и документы об эмиграционном движении пятидесятников, в частности сборник «Выходи из нее, народ мой». На границе шведы были арестованы, и очень скоро признали Славянскую миссию «антисоветской организацией», а свою деятельность в СССР – «преступной». Они дали обширные показания о верующих, с которыми встречались во время своего путешествия по Советскому Союзу. В ноябре 1977 г. шведов отпустили домой, но по их показаниям были проведены многочисленные обыски и допросы, продолжавшиеся до 1980 г. [34]

Контакты с Западом дали возможность нескольким сотням пятидесятнических семей получить вызовы из-за рубежа. Однако в вызовах нуждались не сотни, а тысячи семей. На правительственном уроне ни одна западноевропейская страна не занялась судьбой советских пятидесятников сколько-нибудь настойчиво. Массовый энтузиазм пятидесятников не нашел достаточно твердой поддержки на Западе, а это было их единственным шансом на успех.

Советские власти переместили центр тяжести с посул на преследования. Примерно с середины 1977 г. опять начались штрафы и вызовы на «беседы», разгоны свадеб и других собраний пятидесятников. [35] Резко усилилось натравливание окружающего населения на общины, заявившие о желании эмигрировать. В станицах Старотитаровская и Ленинградская в июле-сентябре 1977 г. были устроены сходы о пятидесятниках. Привезли комсомольцев и дружинников из других станиц и городов, прибыло начальство из Краснодара. Подавших просьбы о выезде просили придти на сход, обещая дать возможность выступить по этому поводу. Однако на сходах получили слово только заранее подготовленные ораторы, которые называли желающих эмигрировать изменниками и отщепенцами, обвиняли их в том, что они действуют заодно с Сахаровым, Орловым и Гинзбургом – «врагами социалистического строя». Из толпы кричали, что подающих на эмиграцию надо посадить в тюрьму, а то и расстрелять или повесить, всячески оскорбляли их. Сход в Старотитаровской снимали на кинопленку и записывали на магнитофон, но когда верующие включили свой магнитофон, его отобрали. [36] После этих сходов Горетой оказался фактически под домашним арестом. Ведущей силой эмиграционного движения стал эмиграционный совет Находки.

Обстановку в Находке и Владивостоке пятидесятники описали в письме на Белградское совещание Хельсинкских стран:

«По нескольку раз в неделю с трибун клубов, домов культуры, лекториев училищ, общежитий читаются лекции, информирующие население, что верующие – это враги, фанатики, предатели, агенты ЦРУ, шпионы. В местных газетах печатаются заметки, представляющие нас как злодеев и предателей… Эта официально проводимая кампания подстрекает население к расправе над верующими… Атмосфера в городе накалена, наши женщины не могут выйти на улицу: им угрожают, избивают. Васильева Л.И. была избита на улице. Бандиты кричали:»Баптистка (общее название протестантов в СССР – Л.А.), на ЦРУ работаешь, получай!” Среди белого дня беременную Нину Мироненко ударили и потащили в болото, крича: «В Америку собралась ехать? Мы вам покажем Америку!» Хулиганы пользуются молчаливым одобрением властей, бросают камни и стекла во дворы, засыпают огороды битым стеклом. 19 мая было совершено бандитское нападение на дом вдовы Чуприной, в котором происходят наши молитвенные собрания. Дом был разграблен, перепуганы дети, выбиты стекла в окнах и на веранде ударами топора… Власти в милиции пытались заставить Чуприну подписать заявление, что она не имеет претензий к нападавшим”. [37]

Кроме усилий по информированию международной общественности о своем положении, пятидесятники предприняли усилия по самоорганизации для более эффективной защиты своих гражданских прав и по координации действий общин, разбросанных по всей стране.

16 июня 1979 г. в Москве собрался съезд представителей незарегистрированных пятидесятнических общин, избравший их руководящий орган – Братский Совет христиан веры евангельской пятидесятников по типу Совета церквей ЕХБ (см. главу «Евангельские христиане-баптисты»).

Съезд состоялся несмотря на то, что власти сделали все от них зависящее, чтобы сорвать его. Едущих на съезд пятидесятников снимали с поездов, вылавливали на аэродромах и на вокзалах; задержанных под конвоем отправляли домой. [38]

Летом 1979 г. представители Братского совета пятидесятников Борис Перчаткин и Тимофей Прокопчик встретились в Москве с делегацией американских конгрессменов (Р. Дорнен и др.). Они просили их ходатайствовать перед советскими властями о разрешении проблемы пятидесятников. [39]

С зимы 1979 г. начались аресты активистов эмиграционного движения пятидесятников. Первыми были арестованы Федор Сиденко и Николай Горетой в станице Старотитаровской, затем – Николай Бобарыкин (тоже из Старотитаровской), Борис Перчаткин и Виталий Истомин из Находки. [40] Но борьба за эмиграцию – продолжалась. 17 мая 1980 г. была создана правозащитная группа пятидесятников. Однако ввиду усилившихся репрессий сообщили лишь число ее членов (семь человек), но не их имена. В июле 1980 г. Группа выпустила альманах «Красное и черное» – документы о положении пятидесятников, добивающихся эмиграции, и о преследованиях этой церкви. [41] Впоследствии Группа систематически передавала московским правозащитникам такую информацию, в частности о продолжающихся арестах среди пятидесятников.

18 августа 1980 г. был арестован Борис Перчаткин. Оставшиеся на свободе члены Братского совета обратились к Брежневу с просьбой о приеме до Мадридской встречи. Письмо состояло из 13 вопросов, среди них были следующие:

– Будет ли разрешено пятидесятникам иметь свой Совет церквей?

– Будет ли отменено нынешнее законодательство о религиозных культах?

– Будут ли разрешены общественные типографии?

– Будет ли отменено изучение атеизма в школах?

– Будут ли освобождены и реабилитированы верующие и другие узники совести?

– Будет ли осуществлена свобода эмиграции?[42]

Не надеясь на ответ, пятидесятники одновременного отправили коллективное (1310 подписей) письмо Дж. Картеру. Они снова просили его обратиться с личным посланием к Брежневу, так как «наш президент нас не принимает». Кроме того, пятидесятники просили как можно шире оповестить западных единоверцев об их положении, так как поддержки с Запада они почти не ощущают:

«… мы не слышим их голосов, или они поверили клевете и наговорам на нас?». [43]

Слабость поддержки эмиграционного движения пятидесятников с Запада облегчила террор против них. На допросах по делу Перчаткина следователь КГБ подполковник Кузьмин говорил пятидесятникам Находки:

– Вы не равняйте себя с евреями, они дорого стоят, а за вас нам мало дают. [44]

На Мадридскую конференцию стран, подписавших Хельсинкские соглашения, было отправлено большое число писем пятидесятников – и индивидуальных, и коллективных. С 11 ноября 1980 г. (день открытия конференции) 1300 пятидесятников держали пятидневную голодовку, все еще надеясь привлечь внимание к своим проблемам. Однако 4 года бесплодных усилий ослабили напор. В Находке, где община состоит примерно из 500 взрослых членов, заявили о своем намерении уехать из СССР около 300 семей, но к 1980 г. лишь 100 продолжали энергичную борьбу за выезд. [45] Примерно таким же было положение в остальных общинах. В письме к президенту Р. Рейгану, написанном в начале 1981 г. от имени Братского Совета пятидесятников, звучит отчаяние:

«На все законные наши просьбы правительство СССР отвечает молчанием или кратким словесным ответом:»Никуда вы не поедете, и никому вы не нужны”. Наши обращения к международной общественности вызвали гнев наших властей к нам… После Мадридской встречи обещают с нами вообще расправиться. Из людей нам не на кого положиться, нет! Да возбудит Господь Ваше участие, господин президент, к нам!… Примите нас в Вашу страну… А пока мы находимся в СССР, просим Вас, господин президент, дайте указания представителям Вашей страны в СССР, корреспондентам, дипломатам не избегать контактов с нами. Ведь мы не имеем ни связи, ни средств, ни достаточной свободы для устного или письменного общения с иностранцами… Мы страдаем и не можем сообщить об этом всему миру. Просим Вас, господин президент, вступитесь, пожалуйста, публично по нашему вопросу, поддержите нас и обратитесь в Л. Брежневу, чтобы он отпустил нас… Ответьте нам, господин президент, пожалуйста!…” [46]

Но и на этот раз ответа не последовало.

Даже находившиеся в американском посольстве Ващенко и Чмыхаловы не получали разрешения на выезд. В переговорах об их судьбе советские представители требовали, чтобы пятидесятники покинули посольство, вернулись в Черногорск и подавали документы в общем порядке. Но посольские сидельцы отказывались это сделать, не веря в успех такой тактики. Зимой 1981-1982 гг. Августина и Лидия Ващенко начали бессрочную голодовку, требуя дать их семье разрешение на выезд. В их заявлениях прессе было высказано то, что, видимо, уже стало общим горьким открытием советских пятидесятников: Запад равнодушен к судьбе гонимых в СССР протестантов. Между тем в США было довольно активное общественное движение в поддержку Ващенко и Чмыхаловых. Однако лишь в июне 1983 г. американским дипломатам удалось добиться твердого обещания, что, подав документы в Черногорске, эти семьи получат возможность выехать на Запад – это было одним из негласных условий подписания заключительного документа Мадридской конференции. Но этот успех был частным достижением – он касался судьбы лишь двух пятидесятнических семей. Остальные так и остались пленниками в СССР.

За первой волной арестов 1979-1981 гг. последовала вторая волна – были арестованы собравшиеся на совещание в Ровно активисты эмиграционного движения и еще несколько человек. Возобновились утихшие было осуждения за отказ от присяги в армии, а также аресты проповедников (И. Федотов, В. Мурашкин и др.). [48]

Однако и в этих условиях, утратив надежду на исход, пятидесятники продолжают отказываться от регистрации, сохраняют независимую гражданскую позицию, не допускают вмешательства властей во внутрицерковную жизнь и продолжают евангельскую проповедь.

 

Примечания

1. Архив Самиздата, Радио «Свобода», Мюнхен (АС), № 2684, вып. 33/80, с.с. 1-2.

2. АС № 4277 (вып. 15/81), с.с. 3-4.

3. АС № 770, с. 123 (т. 14).

4. Сборник документов Общественной группы содействия выполнению Хельсинкских соглашений в СССР, Нью-Йорк, изд-во «Хроника», 1977, вып. 3, с. 56.

5. См., например, «Хроника текущих событий», Нью-Йорк, изд-во «Хроника» (ХТС), вып. 46, с.с. 43-44.

6 Там же, с. 44.

7. ХТС, вып. 32, с. 25.

8. ХТС, вып. 47, с.с. 60-61; вып. 49, с. 63.

9. Сборник документов Общественной группы содействия…, вып. 3, с. 55.

10. АС № 4423, вып. 35/81.

11. Там же, с. 7 (газета «Маяк», от 11 апреля 1981 г. – районная газета, выходящая в Малоярославце Калужской области).

12. «Хроника Литовской католической церкви», Нью-Йорк, изд-во «Хроника», 1979, вып. 28, с. 177.

13. Сборник документов Общественной группы содействия…, 1978, вып. 4, с. 8.

14. ХТС, вып. 32, с.с. 23-25.

15. АС № 2684, вып. 33/80.

16. ХТС, вып. 44, с. 92.

17. Сборник документов Общественной группы содействия…, вып. 2, с. 33.

18. Там же, вып. 3, с. 58; ХТС, вып. 44, с. 28.

19. ХТС, вып. 51, с. 126.

20. ХТС, вып. 46, с. 49; вып. 47, с. 84.

21. Сборник документов Общественной группы содействия…, вып. 3, с. 58.

22. Там же, с.с. 57-58.

23. Там же, вып. 4, с. 8.

24. ХТС, вып. 57, с. 66.

25. Сборник документов Общественной группы содействия…, вып. 3, с. 57.

26. ХТС, вып. 46, с. 51; вып. 47, с. 87; вып. 48, с. 135.

27. ХТС, вып. 48, с. 140; вып. 49, с. 76.

28. ХТС, вып. 46, с.с. 51-52.

29. Архив Издательства «Хроника».

30. ХТС, вып. 45, с.с. 85-86.

31. ХТС, вып. 48, с. 136.

32. ХТС, вып. 45, с. 68.

33. ХТС, вып. 48, с. 136; вып. 51, с. 141.

34. ХТС, вып. 46, с. 37; вып. 47, с.с. 35-37; вып. 48, с. 119.

35. ХТС, вып. 49, с. 63.

36. ХТС, вып. 47, с.с. 82-84.

37. ХТС, вып. 47, с. 78.

38. Сборник документов Общественной группы содействия…, вып. 7, с.с. 30-31.

39. АС № 4196, с.с. 3, 5, вып. 4/81.

40. ХТС, вып. 54, с. 124: вып. 55, с. 52; вып. 57, с. 78; вып. 63, с. 174; Список политзаключенных под ред. Кронида Любарского, Мюнхен, 1982, вып. 4.

41. АС № 4196, с.с. 7-8.

42. Там же, с. с. 9-10.

43. Там же, с. 9.

44. Там же, с.с. 6-8.

45. Там же.

46. Архив издательства «Хроника», Нью-Йорк.

47. «Вести из СССР. Права человека», 1982, вып. 1, № 4; вып. 2, № 4; вып. 3, № 7; вып. 6, № 8; вып. 12, № 33; вып. 13, № 20; 1983, вып. 12-34.

48. Список политзаключенных в СССР, вып. 4, 1982; вып. 5, 1983.

 

 

ВЕРНЫЕ И СВОБОДНЫЕ АДВЕНТИСТЫ СЕДЬМОГО ДНЯ

Церковь адвентистов седьмого дня возникла в 1844 г. в Соединенных Штатах. В России ее приверженцы появились уже в прошлом веке. Само название этого вероучения указывает на его основную идею: ожидание скорого Второго пришествия и Страшного Суда. План спасения адвентистов заключается в неукоснительном соблюдении Великого нравственного Закона, содержащегося в десяти заповедях (декалоге). Адвентисты не разделяют эти заповеди на более важные и менее важные и считают недопустимым отступление хотя бы от одной из них.

Внутрицерковные расхождения среди российских адвентистов начались в 1914 г. по поводу шестой заповеди («Не убий»), которую они соблюдают вплоть до неприятия животной пищи. Вступление России в первую мировую войну и всеобщая мобилизация поставили адвентистов перед проблемой: соглашаться на нарушение этой заповеди в связи с призывом в армию или отказываться от призыва. После Октябрьской революции эти споры на несколько лет были сняты, так как 4 января 1919 г. по декрету, подписанному Лениным, освобождались от воинской повинности люди, которым религиозные убеждения не позволяли брать в руки оружие. Однако позже этот декрет перестал действовать. В 1924 г. на V съезде адвентистов эта проблема была решена так, что каждому члену церкви предлагалось самому решать – отказываться от службы в армии или соглашаться на нее: церковь снимала категорический запрет на ношение оружия. Так же поступил V съезд с четвертой заповедью – «Помни день субботний», осложнявшей жизнь адвентистов необходимостью отказываться от прихода на работу в субботу, которая в Советском Союзе была рабочим днем.

В 1928 г. на VI съезде адвентистов церковное руководство под давлением властей провело резолюцию, фактически обязывающую членов церкви отказаться от выполнения четвертой и шестой заповедей; резолюция требовала под угрозой отлучения нести

«…государственную и военную службу во всех ее видах на общих для всех граждан основаниях».

Ортодоксально настроенная часть верующих отказалась признать эту резолюцию – произошел внутрицерковный раскол. Адвентисты, оставшиеся при убеждении, что Великий нравственный Закон обязывает соблюдать все 10 заповедей без исключения и в советских условиях, где это неизбежно приведет к конфликту с государственной властью и гонениям, назвали себя верными и свободными адвентистами седьмого дня (ВСАСД) и создали отдельную церковь. Всесоюзная церковь ВСАСД с момента возникновения и до наших дней не признается властями и подвергается гонениям.

Первый руководитель этой церкви Г.А. Оствальд погиб в тюрьме в 1937 г. Такая же судьба постигла сменившего его на посту председателя П.И. Манжуру – он погиб в лагере в 1949 г. Его преемником стал Владимир Андреевич Шелков. Его арестовывали несколько раз. В 1945 г. Шелков был приговорен к расстрелу и провел 55 дней в камере смертников, после чего расстрел был заменен 10 годами лагеря. В общей сложности Шелков провел в заключении и в ссылке 26 лет, а между арестами находился на нелегальном положении, под всесоюзным розыском. [1] Он, как и его предшественники, умер в лагере (в январе 1980 г., в 84-летнем возрасте). [2]

Верные и свободные адвентисты, как и другие церкви в СССР, выработали и сформулировали свою позицию по отношению к атеистическому государству, навязывающему им свой диктат. У независимых баптистов и пятидесятников эта позиция вытекает из их религиозной доктрины. Они считают священным долгом церкви и каждого верующего не уступать напору властей и отстаивать самостоятельность церковной жизни и свободу совести верующего. У нынешних верных и свободных адвентистов их гражданская позиция даже не следствие их вероучения, а его органическая часть. Это, по формулировке Шелкова,

«…бескровная борьба за основные права и свободы человека и гражданина». [3]

ВСАСД исходят из убеждения, что человек создан Богом по Его образу и подобию, но сохраняет Божье подобие до тех пор, пока он сохраняет свободу совести и убеждений и соблюдает 10 заповедей, что делает его гармоничной личностью. Обязанность человека перед Богом – ни при каких обстоятельствах, ценой любых жертв не поступаться своей свободой и нравственными принципами, иначе он нарушает Божий замысел, перестает быть человеком в полном смысле этого слова. Наиболее важными из прав человека ВСАСД считают именно гражданские свободы, а не экономические, так как для верующего душа важнее тела.

Думаю, усвоению этой нравственной позиции нынешними верными адвентистами способствовало влияние Владимира Андреевича Шелкова. Он – талантливый и плодовитый религиозный писатель. Его труды составляют целую библиотеку и все они пронизаны гражданскими молитвами. Это проповеди, беседы на библейские темы, по истории адвентистской церкви и многочисленные статьи по религиозно-правовым проблемам: «Взаимоотношения религии и государственности», «Законодательство о культах», «Основы истинно свободной совести и равных прав»; серия брошюр «Борьба за свободу совести», «Правовая борьба с диктатурой госатеизма за свободу совести». [4] Как видно из названий его работ, основной интерес Шелкова – взаимоотношения между церковью и государством, отношение верующих к государственной власти вообще и в таком атеистическом государстве, как Советский Союз, в особенности. Эта коллизия присутствует во всех сочинениях Шелкова, составляет гражданский пафос его творчества.

По Шелкову, верующие должны признавать государственную власть и подчиняться ей как Божьему установлению, предусмотренному для сохранения порядка в обществе. В этом смысл «чистой государственности». Но «чистая государственность» должна быть нейтральна ко всем религиям и идеологиям:

«Чистая государственность должна быть объективной. Государство не должно вмешиваться в сферу религии… Верить или не верить – это дело совести лично каждого…Материализм атеизма тоже есть своего рода вера, религия, и поэтому не должен быть государственной верой и насильно, через школу, навязывать госсредствами свое материалистическое мировоззрение. Оно должно быть частным, как всякая религиозная идеология. Принцип отделения церкви (религии) от государства и от школы относится также и к отделению госатеизма от государства и школы».

Шелков резко порицает не только советское государство, сделавшее атеизм государственной идеологией, но и «казенные», «несвободные» церкви, согласившиеся признать Положение о религиозных культах, навязанное им атеистическим государством – «госатеизмом».:

«В госрегистрировании религиозных организаций произошел процесс соединения с государством со всяким вмешательством государства во внутренние дела религии», [5]

использование государством церквей в своих целях.

Но и «честная» поддержка государством какой-либо церкви, с точки зрения Шелкова, ничуть не лучше, чем «госатеизм» – в любом случае неизбежны гонения, административно-уголовное преследование, а то и уничтожение инаковерующих и инакомыслящих, как показал прошлый опыт православной, католической и протестантских «казенных» церквей.

«Свободные, верные Божьему идеалу, а не казенные» верующие должны противостоять любому давлению государства и отказываться от любой государственной поддержки, бороться (конечно, мирными средствами) «за равные человеческие права, за независимый дух свободной личности, за свободу совести и веры».

Шелков настаивает на нейтральности государства не только по отношению к религии, но и по отношению к нациям как разделяющему людей признаку. Он писал по этому поводу:

«Ныне господство диктатуры госатеизма создало идейный разброд и моральное разложение в стране. Раздаются голоса о необходимости восстановления национального самосознания русского народа и родной, русской православной церкви, по образцу истории прошлого России, и что только якобы это национальное возрождение и национальная церковь спасут страну от этого духовного краха. Но ведь русско-православная религия в прошлом уже была господствующей, государственной и запятнала себя человеческой кровью, подавляя свободу совести и веры инакомыслящих и инаковерующих граждан. Это была русская инквизиция, уничтожившая 12 миллионов старообрядцев и сотни тысяч евангельских христиан (сектантов)… и чем это историческое насилие над свободой совести отличается от инквизиции католической церкви, уничтожившей 52 миллиона христиан за двенадцать с половиной веков?…»

Учитывая этот исторический опыт:

«…надо добиваться и достигать в правовой борьбе такой свободы совести и веры, чтобы они не были утесняемы не только теперь господствующей, казенной религией атеизма-материализма-эволюционизма и его государственным произволом, но и не страдали от произвола любой религии, намеревающейся объединиться с госвластью завтра на национальной основе». [6]

Исходя из всего этого,

«…равные права человека, Богом данные от рождения и государствами конституционно провозглашенные, а затем как сироты пренебрегаемые и фактически не обеспечиваемые, должны быть защищаемы каждым гражданином страны на основе Божьего закона и закона чистой государственности – как законов всей страны, так и общечеловеческих, международных». [7]

Я не знаю, повлияли ли на Шелкова идеи правозащитников, или он разработал правозащитную идеологию на религиозной основе самостоятельно. Во всяком случае, на суде над Шелковым и его сподвижниками (1979 г.) отмечалось, что правозащитная деятельность Церкви ВСАСД активизировалась с конца 60-х годов (время распространения правозащитного движения) и особенно – с середины 70-х годов (когда верные адвентисты установили личные контакты с московскими правозащитниками). [8]

Первое упоминание об адвентистах в «Хронике текущих событий» появилось в июне 1970 г. и не было основано на контактах с ними: в выпуске № 14 сообщалось о суде над проповедником адвентистов Михаилом Сычом, о котором писала областная газета, выходящая в Витебске. [9] Следующая информация об адвентистах появилась в «Хронике» лишь спустя 5 лет – в 1975 г., в 38-м выпуске. Это было сообщение об обысках у адвентистов в Самарканде, где была изъята религиозная литература, Библии, а также Декларация прав человека ООН и пакты о гражданских правах. «Хроника» сообщала, что верующие потребовали возвратить изъятое на обысках и добились возвращения Библий. [10] В том же выпуске «Хроники» в разделе «Выступления священнослужителей и верующих» аннотировалась статья Шелкова «Единый идеал». [11] Это указывает на установление контактов между адвентистами и московскими правозащитниками. Однако после 38-го выпуска информация об адвентистах исчезает со страниц «Хроники» еще на два года, до марта 1977 г. Но с этого времени, с 44-го выпуска, сообщения о преследованиях адвентистов и их правовой борьбе стали регулярными. Это означает, что контакты с ними стали постоянными. Мне известно, что они наладились с конца 1976 г., когда в документе № 5 Московской Хельсинкской группы «Репрессии против религиозных семей» среди случаев отобрания детей у верующих родителей был подробно описан с приложением документов случай адвентистки Марии Власюк из села Илятка на Украине. [12]

В 1977 г. Шелков выступил с открытым письмом президенту США Картеру в защиту арестованных членов Московской Хельсинкской группы – Юрия Орлова, Александра Гинзбурга и Анатолия Щаранского, а также с письмом к Белградскому совещанию стран – партнеров по Хельсинкским соглашениям. В этом письме Шелков рассказал о преследованиях адвентистов в СССР: об обысках и разгонах молитвенных собраний, преследованиях родителей за религиозное воспитание детей, о лагерных сроках за отказ от ношения оружия в армии. [13]

Владимир Шелков и его сподвижник, священнослужитель церкви ВСАСД Ростислав Галецкий (тоже, как и Шелков, находившийся на нелегальном положении) поставили свои подписи как представители ВЦ ВСАСД под документом № 26 Московской Хельсинкской группы, обращенном к Белградскому совещанию. [14]

В этом документе содержался призыв рассмотреть в Белграде нарушения свободы религии в СССР, но, кроме того, указывались нарушения права свободного выбора страны проживания и нарушения национальных прав, сообщалось об использовании принудительного труда заключенных и о существовании в СССР политзаключенных – узников совести, о тяжелых условиях их содержания.

В феврале 1978 г. Галецкий принял участие в пресс-конференциях МХГ в годовщины арестов Ю. Орлова и А. Гинзбурга. [15] Кроме того, Галецкий выступил со статьями, популяризируя религиозно-правовые взгляды верных и свободных адвентистов («Сообщение о положении религии и верующего в СССР» и «О нашем отношении к государству». Основывая вслед за Шелковым активную правозащитную позицию верных адвентистов, Галецкий писал:

«Вся священная библейская история полна примеров, когда верный народ Божий законно протестовал и вел решительную (конечно, только идейную) справедливую борьбу, отстаивая принципы свободы мысли, совести и религии, дарованные Господом Богом каждому человеку от его рождения как цельной человеческой личности». [16]

Тем более необходима эта позиция сейчас:

«Наше время и наша эпоха являются временем особой решительной борьбы за права человека… 1977 год объявлен годом религиозной свободы, а свобода не есть плод бездеятельности и радужных ожиданий только, и сама никогда к нам не придет». [17]

Галецкий обращался за поддержкой в этой борьбе к людям Запада – не только к адвентистам, но ко всем христианам и религиозным организациям, и вообще «ко всем людям доброй воли,… кому дороги права и свободы». Он просил их не верить лживой советской информации и использовать имеющийся у них доступ к газетам, радио и т.п. для раскрытия подлинного положения инакомыслящих в Советском Союзе. Он просил поддержать не только верующих, но и действующие в СССР независимые правозащитные ассоциации и вообще поборников прав человека. Он просил

«…плодотворно использовать предстоящее Белградское совещание,…чтобы по-настоящему осудить бесчеловечные, противоправные акты насилия, угнетения и всякого искусственного праволишения» в СССР. [18]

Во время обсуждения проекта нынешней советской конституции многие верные адвентисты послали в конституционную комиссию письма, в которых критиковали предлагаемые формулировки, особенно касающиеся религии и свободы совести. Ростислав Галецкий поставил подпись под «Письмом двенадцати» в Политбюро ЦК КПСС с критикой проекта конституции. Вместе с ним это письмо подписали православный священник Глеб Якунин, Татьяна Великанова и другие московские правозащитники. В письме утверждается, что новая конституция ведет к сужению демократии в Советском Союзе, в то время как страна нуждается во всемерной демократизации. [19]

С середины 70-х годов активизировалась деятельность подпольного издательства верных и свободных адвентистов, названого ими «Верный свидетель», – оно стало располагать типографией. Издательство «Верный свидетель» выпускает религиозную и правозащитную литературу. В его типографии были отпечатаны сочинения Владимира Андреевича Шелкова.

Как только КГБ стало известно об этом издательстве, началась работа по его ликвидации. Известно о неоднократных попытках вербовки среди ВСАСД осведомителей для получения нужных данных. При этом стали жертвами КГБ несколько человек, осужденных по сфабрикованным делам за отказ «помочь» КГБ в раскрытии издательства «Верный свидетель». Арестованные таким образом Нина Ружечко (1927 г.р.) и Семен Бахолдин (1929 г.р.), совершенно здоровые до ареста люди, умерли в заключении, она – через месяц, а он – через 2,5 года после ареста, оба – от невыясненных болезней. [20] Что приходилось пережить верующим, через которых кагебисты рассчитывали выйти на издательство «Верный свидетель», показывает сообщение 19-летнего адвентиста Якова Долготера. Его задержали на рынке в Пятигорске в феврале 1978 г. и нашли у него брошюры, отпечатанные в типографии «Верного свидетеля». После этого его держали месяц в заключении якобы для выяснения личности и требовали, чтобы он сказал, откуда у него литература. Юношей занимались два сотрудника КГБ:

«Избивали меня попеременно – то один, то другой. Били по голове, по лицу, по челюстям. Били по шее, каждый раз поднимая воротник, чтобы не оставить следов… Били под дых, били в области почек, каждый раз приговаривая с бранью:»Говори, где взял, кто дал, а то мы покажем тебе, что такое советская власть!”… Подвешивали меня шарфом за шею и одновременно ударяли под дых. Становились друг против друга, а я оказывался посреди них, и избивали меня один с одной стороны, второй с другой, так что я был в их бандитских руках как мяч. Ставили около стены и ударяли по лицу так, что я каждый раз ударялся головой об стенку… неоднократно меня отхаживали и приводили в чувство, обливая холодной водой, заставляли приседать по 500 раз. Использовали какой-то химический препарат, который сначала дали понюхать, а затем насыпали на левую руку, которая моментально покраснела и начала опухать”.

После таких трехдневных «допросов» бросили на ночь в холодную камеру, кишащую клопами, а утром повезли в психбольницу, где врач задал юноше те же вопросы: где взял? кто дал? и т.д., а его следователи пугали потом, что врач признал его сумасшедшим, и теперь его отправят в психбольницу, грозили электрическим стулом, кастрацией, арестом отца, длительным сроком заключения самому Якову «за распространение антисоветской литературы». Через месяц, ничего не добившись, юношу отпустили. 20 марта 1978 г. он сделал сообщение о произошедшем с ним иностранным корреспондентам в Москве, [21] после чего его арестовали и судили вместе с Рихардом Спалинем и Анатолием Рыскалем за организацию подпольной типографии (приговоры: Рыскалю и Долготеру – по 4 года лагеря общего режима, Спалиню – 7 лет). [22]

В марте 1978 г. были арестованы Владимир Шелков и его ближайшие помощники Илья Лепшин, Арнольд Спалинь, Софья Фурлет и Сергей Маслов. На обысках, сопровождавших эти аресты, взламывали полы, рушили стены: искали типографское оборудование. [23]

В мае 1978 г. Галецкий на очередной пресс-конференции в Москве сообщил о правозащитной группе адвентистов из семи членов (имена их были объявлены корреспондентам), которая действовала под его руководством уже два года. Галецкий представил корреспондентам пять документов Группы – все они были посвящены разным случаям противозаконных преследований адвентистов, а также ходу следственного дела их руководителей. [24] Кроме этой группы, в защиту Шелкова и его товарищей выступила Московская Хельсинкская группа и академик А.Д. Сахаров. [25]

Суд над адвентистскими руководителями состоялся в Ташкенте в марте 1979 г. и был, как всегда в таких случаях, практически закрытым. В зал пустили только ближайших родственников подсудимых. Подсудимые обвинялись в авторстве работ, выпускаемых издательством «Верный свидетель». Приговоры были: Шелкову и Лепшину по 5 лет лагеря строгого режима с конфискацией дома, Спалиню и Фурлет – 5 и 3 года лагеря общего режима соответственно, Маслову – 2 года условно и конфискация дома. [26]

Несмотря на многочисленные протесты против жестокого приговора 84-летнему Шелкову, он был отправлен в лагерь в Якутию, одно из самых суровых по климату мест СССР, и умер там от простуды через несколько месяцев после прибытия.

Дети Шелкова несколько дней добивались, чтобы им отдали его тело, чтобы похоронить в месте, где он завещал. Однако им отказали на том основании, что срок осуждения истекает лишь через три года, и эти три года Шелков и мертвым должен находиться в лагере – по истечении этого срока можно будет ходатайствовать о переносе его праха в родные места. На похороны Шелкова в якутский поселок Табага съехались приверженцы руководимой им церкви со всех концов страны. Видимо, эта невольная демонстрация произвела впечатление, так как, против обыкновения, были разрешены похороны по религиозному обряду и установление на могиле креста с именем усопшего, в то время как на остальных могилах на лагерном кладбище – лишь дощечки с номером, под которым заключенный числился в лагере. [27]

После смерти В.А. Шелкова церковь ВСАСД возглавил Леонид Муркин, заместитель Шелкова. Сразу же после избрания на должность председателя он перешел на нелегальное положение, и на него был объявлен всесоюзный розыск. [28]

Утрата Шелкова и заточение его ближайших помощников по издательской деятельности не прервали работы «Верного свидетеля». Сразу после ареста Шелкова издательство наряду с религиозной литературой стало выпускать открытые письма Совета церквей ВСАСД. Каждое письмо посвящалось какому-либо конкретному случаю гонений на верных адвентистов. В письмах разъяснялась противоправность этих гонений и продолжалось разоблачение системы госатеизма. Каждое письмо заканчивается одним и тем же перечнем требований верных и свободных адвентистов к властям. Лишь начало первого требования

«- освободить незаконно осужденного религиозного деятеля и борца за правовое равенство верующих и атеистов, председателя Всесоюзной церкви ВСАСД Владимира Андреевича Шелкова»,

было изменено на «реабилитировать посмертно».

И далее:

– освободить всех арестованных и осужденных служителей и членов церкви ВСАСД с последующим возмещением причиненного им морального, физического и материального ущерба;

– возвратить все отнятое при арестах и обысках;

– восстановить перед лицом мировой общественности престиж Председателя Всесоюзной церкви ВСАСД Владимира Андреевича Шелкова и других верующих, очерненных и оклеветанных госатеистами за их чистую религиозную жизнь и деятельность и бескровную правовую борьбу за свободу совести и равенство прав всех граждан;

– осудить репрессии против верующих и все правонарушения госатеистов, как незаконно исшедшие от госрелигии атеизма-материализма-эволюционизма, а также осудить всех правонарушителей;

– прекратить в стране все формы угнетения верующих: слежки, подслушивание, перлюстрацию, дискриминацию в области труда и образования;

– отменить антирелигиозное законодательство о культах от 1929-1975 гг. как коллизионное, противоречащее учению и декрету В.И. Ленина от 23 января 1918 г. «Об отделении церкви от государства и школы от церкви», ст. 13 ленинской конституции 1918 г., ст.ст. 34, 39, 50, 52 ныне действующей конституции СССР, Всеобщей декларации прав человека, Декларации прав ребенка, Конвенции о борьбе с дискриминацией в области образования, международным пактам о правах человека, Заключительному Акту Хельсинкского совещания;

– отделить атеизм как частное мировоззрение от государства и от школы; сделать Общество атеистов частным, существующим не на государственные, общенародные средства, а на добровольные, частно-атеистические, наравне со всяким религиозным обществом нашей страны;

– провозгласить и обеспечить Основным законом полное равенство между верующими и атеистами;

– обеспечить полную свободу религиозного слова, религиозной печати, религиозных собраний и других религиозных прав и свобод, наравне с такими же атеистическими правами и свободами;

– гарантировать и обеспечить полную свободу воспитания детей в угодном родителям духе, согласно их личной совести, религии и убеждениям”.

С 1978 г. КГБ не прекращает поисков типографии и издательства «Верный свидетель». За три года в связи с этим было проведено более 350 обысков, на которых изымалась литература издательства «Верный свидетель», и более 70 человек были арестованы. [29]

Большинство их составляют выступившие открыто в защиту В.А. Шелкова и его помощников. Все арестованные адвентисты обвинялись по ст. 190-1 УК РСФСР, т.е. в «клевете на советский строй». Конкретным обвинением являлось распространение очередного письма Совета церквей ВСАСД и другой правозащитной литературы адвентистов. Стандартный приговор – 3 года лагеря общего режима.

Среди арестованных – Ростислав Галецкий. Он был арестован 1 июля 1980 г. во время очередного приезда в Москву и осужден на 5 лет лагеря и 5 лет ссылки (к ст. 190-1 ему добавили «религиозные» статьи). [30]

Издательство несмотря на обыски и аресты продолжало работать, и правозащитная борьба верных адвентистов продолжалась. Совет церквей ВСАСД опубликовал объемистый доклад Мадридской конференции стран – партнеров по Хельсинкским соглашениям, в котором обстоятельно описано положение ВСАСД между Белградской и Мадридской конференциями. [31] Кроме того, до 1982 г. издательство «Верный свидетель» выпустило по крайней мере 14 открытых писем Совета церквей ВСАСД. Все эти материалы были отпечатаны типографским способом.

В марте 1981 г. в г. Калинине произошел суд над 3 адвентистами, обвинявшимися в оборудовании подпольной типографии. Об этом суде «Калининская правда» 19 апреля опубликовала большую статью «Тайное стало явным». Из статьи следует, что в июне 1979 г. адвентистка Вера Кадук купила в Калинине дом за 18 тыс. рублей (на средства «секты», как пишет газета), и при помощи 25-летнего москвича Владимира Фоканова и 23-летнего жителя Днепропетровска Василия Ковальчука стала переоборудовать дом под типографию. Вот как описана в «Калининской правде» эта типография (которая хоть и не вступила в действие, видимо, была сделана по образцу действующих):

«Замаскированный люк вел с веранды дома в шахту размерами полтора на два метра и значительно выше человеческого роста. Из шахты был проделан лаз в тамбур из бетона, а уже из него вел ход в комнату. Здесь была смонтирована система водяного отопления с двумя батареями и баком подогрева воды от электрообогревателя. К общей системе электроснабжения»бункер” подключался в обход счетчика… В доме был найден мощный электромотор. Кадук имела четыре пишущих машинки, гектограф и ротатор, большие запасы ротационной краски, писчей и копировальной бумаги, 35 упаковок ротационной пленки, другие средства для печатания. Кроме того, в трех тайниках оказалось 16.433 рубля денег. Здесь же хранилось значительное количество нелегально изданной литературы секты адвентистов-реформистов – более 20 разных наименований”.

В статье утверждается, что в обязанности В. Фоканова входило доставать стройматериалы, множительную технику, бумагу и пр. для нужд типографии, а В. Ковальчук был занят сбором денег с верующих на нужды типографии. Этот фонд, как пишет газета, составляется из взносов верующих, каждый ежегодно отчислял для церкви десятую часть своих доходов (а Шелков якобы поднял этот взнос до пятой части доходов).

Вера Кадук получила двухлетний лагерный срок, Фоканов и Ковальчук – по 3 года лагеря. [32]

Просветительская правовая деятельность Совета церквей верных и свободных адвентистов седьмого дня и издательства «Верный свидетель» дала несомненные результаты. Члены этой церкви приняли гражданскую позицию Шелкова и Галецкого и умело ее отстаивают. 15 октября 1979 г. 25-летняя адвентистка Нина Овчаренко, полотер из Пятигорска, произнесла свою защитительную речь на суде по обвинению в распространении открытых писем Совета церкви. Эта речь сделала бы честь любому адвокату по убедительности доводов и по умению ориентироваться в вопросах права, а по политической смелости намного превосходит возможное для советских адвокатов:

«Во все века истории нашей земли люди жили с различными взглядами на жизнь, а также с различными вероисповеданиями. И каждый человек как цельная человеческая личность, наделенная от рождения всеми правами и свободами, имеет право на свои убеждения. Это право закреплено в ст. 19 Всеобщей декларации прав человека и в Международных пактах о правах человека, ратифицированных нашим государством в 1957 и 1973 гг. как обязательные для исполнения…

Во всех законах, как международных, так и во внутригосударственных, за каждым человеком закреплено право на свободу совести. Это право – самое главное и самое основное, делающее гражданина и человека цельной и свободной личностью, а отнятие этого права у человека лишает его человеческого достоинства и делает его животным, имеющим только право на труд и на отдых… Даже в том случае, если бы в нашем государстве было большинство атеистов, а верующих – меньшинство, то и тогда… государство должно и обязано считаться с интересами верующих граждан, потому что истина и правота не всегда бывают на стороне большинства, особенно в такой тонкой области, как свобода совести… Я лично считаю себя счастливым человеком, потому что участвую в борьбе за правду… Правда требует жертвенности, и за правду надо стоять твердо или же висеть на кресте. За это справедливое дело стоит отдать всю свою жизнь”. [33]

Защитительная речь Нины Овчаренко была распространена в очередном открытом письме Совета церквей верных и свободных адвентистов седьмого дня.

Способность на протяжении многих лет скрывать своих руководителей, находящихся на нелегальном положении, уберечь от раскрытия типографию «Верного свидетеля» и обеспечить продолжение работы издательства в обстановке постоянных преследований указывает на существование у ВСАСД четко работающей и гибко организованной структуры. Об этом же свидетельствует доклад о религиозной жизни в СССР, опубликованный в «Хронике литовской католической церкви». Католические священники признают особую успешность иеговистов, пятидесятников и адвентистов в распространении своих вероучений и объясняют их успех не только проповедническим рвением, но и тем, что

«…они создали стойкую организацию с начальством всяких ступеней – общества, кружка, деревни, города, области, республики и т.д.» [34]

По понятным причинам ВСАСД не делают сообщений о численности приверженцев своей церкви, хотя иногда называют себя «многотысячным народом Божьим». Можно сделать предположение о численности ВСАСД на основании сравнения данных об арестах баптистов из незарегистрированных общин (см. главу «Евангельские христиане-баптисты») и приверженцев церкви ВСАСД.

В 1978-1981 гг. арестованы 152 сторонника Совета церквей ЕХБ, которых, согласно сообщению заграничного представителя СЦ ЕХБ, 70 тысяч, и 87 сторонников церкви ВСАСД. Если уровень репрессий этих церквей одинаков, то численность ВСАСД можно предположительно принять в 40 тысяч. [35]

 

Примечания

1. «Хроника текущих событий», Нью-Йорк, изд-во «Хроника» (ХТС), вып. 48, с. 116.

2. ХТС, вып. 56, с.с. 22-23.

3. Шелков «Единый идеал» – Архив Самиздата, Радио «Свобода», Мюнхен (АС), № 2439, вып. 17/76, с. 1.

4. Архив Издательства «Хроника», Нью-Йорк.

5. АС, № 2439, с. 17.

6. Там же, с.с. 16 и 18.

7. Там же, с. 1.

8. Открытое письмо № 8, с.с. 13 и 16 (Архив изд-ва «Хроника»).

9. «Хроника текущих событий», вып. 1-15, Амстердам, Фонд им. Герцена, 1979, с.с. 433-434.

10. ХТС, вып. 38, с. 68.

11. Там же, с. 73.

12. Сборник документов Общественной группы содействия выполнению Хельсинкских соглашений в СССР, Нью-Йорк, изд-во «Хроника», 1977, вып. 1, с.с. 52-64.

13. ХТС, вып. 45, с. 85; вып. 46, с. 90.

14. Сборник документов Общественной группы содействия…, 1978, вып. 4, с.с. 46-51. Аннотация: ХТС, вып. 47, с. 148.

15. ХТС, вып. 48, с. 11; АС № 3216, вып. 17/78.

16. Ростислав Галецкий. «Сообщение о положении религии и верующего в СССР», с. 1 (Архив Изд-ва «Хроника», Нью-Йорк).

17. Там же, с. 19.

18. Там же, с. 21.

19. ХТС, вып. 46, с. 93.

20. АС № 4411, вып. 33/81.

21. ХТС, вып. 48, с. 117; АС № 3217, вып. 17/78. Полный текст – изд-во «Хроника», архив (сообщение для «Хроники»).

22. ХТС, вып. 48, с. 117; Список политзаключенных в СССР, под ред. Кронида Любарского, Мюнхен, вып. 4, 1982.

23. ХТС, вып. 49, с.с. 56-61.

24. ХТС, вып. 49, с.с. 61-62.

25. ХТС, вып. 49, с. 61.

26. ХТС, вып. 53, с.с. 15-26; АС № 4301, вып. 19/81.

27. ХТС, вып. 56, с.с. 22-23. Полный текст открытого письма № 12 – архив изд-ва «Хроника».

28. ХТС, вып. 62, с.с. 83-84; АС № 4411, с. 12.

29. «Вести из СССР. Права человека», под ред. Кронида Любарского, Мюнхен – Брюссель, 1983, вып. 17, № 31.

30. ХТС, вып. 57, с. 70; вып. 62, с. 83.

31. АС № 4301, 4302, вып. 19/81; ХТС, вып. 62, с. 84.

32. ХТС, вып. 62, с. 82.

33. Архив изд-ва «Хроника».

34. «Хроника литовской католической церкви», Нью-Йорк, изд-во «Хроника», 1979, вып. 28, с. 177.

35. Мои подсчеты по данным документов Совета родственников узников ЕХБ и ВЦ ВСАСД.

 

 

ПРАВОСЛАВНЫЕ

По официальным данным, примерно 25% взрослого населения СССР являются верующими. В пересчете на русских это составляет около 30 млн. человек. По данным церковного православного писателя А.Э. Левитина-Краснова, Русская православная церковь (РПЦ) имеет сейчас около 40 млн. приверженцев. [1] Это самая крупная из христианских церквей в СССР, и в то же время – наиболее подчиненная государственному диктату.

Католическая церковь Литвы оказывает довольно сильное сопротивление претензиям властей вмешиваться в ее внутреннюю жизнь, и ведущей силой этого сопротивления являются священники. Протестантские церкви пошли на раскол именно из-за разногласий о допустимой степени подчинения жизни церкви государственному диктату. Отказавшаяся от государственного контроля часть у адвентистов и пятидесятников сравнима по численности с согласившимися на этот контроль, а у баптистов составляет заметную их часть. Властям приходится учитывать, что усиленное давление на официальную протестантскую церковь, может привести к оттоку верующих в неофициальную часть церкви. Вследствие этого при постоянных гонениях на отказывающиеся от государственного контроля общины власти заигрывают с их единоверцами, входящими в официальную церковь и не лишают их самостоятельности настолько, как это имеет место по отношению к РПЦ, где сопротивление напору властей едва заметно. Я полагаю, что причины слабого отпора РПЦ государственному диктату и как следствие этого – особо униженного ее положения – прежде всего исторические.

Православная церковь, возникшая 16 веков назад в Византии, с самого начала находилась под покровительством государственной власти и в подчиненном по отношению к ней положении. На Русь православие пришло по воле еекнязей, и тоже как государственная религия, каковой оно и оставалось до 1917 г. Со времен Петра церковь была официально подчинена Священному синоду, во главе которого стоял царский чиновник – обер-прокурор.

В начале нынешнего века православие вместе со всем русским обществом переживало период исканий. Среди образованной части клира и мирян возникла тяга к обновлению церкви, возможность которого видели прежде всего в высвобождении ее из-под компрометирующей и развращающей власти государства. В 1905 г., в период первой русской революции, православная иерархия большинством высказалась за упразднение Синода и восстановление патриаршества, причем глава церкви мыслился как избираемый на Всероссийском соборе. Этим была бы соблюдена соборность РПЦ, очень привлекательная и для массы верующих, и для священников. Восстановление патриаршества и регулярно собираемых соборов как высшей церковной власти было верным путем к духовному возрождению церкви и к возрождению ее авторитета среди разочаровавшейся в ней части русского общества. Трагизм истории проявился в том, что собор, восстановивший патриаршество, утраченное более двух веков назад, провозгласивший долгожданную соборность РПЦ и определивший основы церковного управления исходя из самостоятельности церкви по отношению к церковной власти, состоялся в 1917 г., т.е. совпал с приходом к власти в России непримиримых атеистов – большевиков. Таким образом, первые самостоятельные шаги в многовековой истории РПЦ ей пришлось делать в высшей степени неблагоприятных условиях. Ни иерархия, ни клир так и не получили возможности приобрести опыт самостоятельной от государства церковной жизни, перестроить соответственно свое мышление. Древняя традиция опоры на власть и полное отсутствие опыта сопротивления ей сделали РПЦ беззащитной перед новой властью, которая отнюдь не предлагала церкви привычного ей союза и покровительства, а поставила свой целью ее уничтожение и вообще искоренение религии.

Нажим на РПЦ со стороны советской власти начался раньше, чем на «сектантов», которые не испытывали гонений вплоть до 1929 г. Аресты православных священников имели место с самого начала большевистского правления. И новая власть, и православное духовенство не всегда могли отделить чисто церковную позицию от политической поддержки свергнутого строя. Многие священники действительно выступали как политические враги большевиков, и те расправлялись с ними с жестокостью, неадекватной оказанному сопротивлению, обычно лишь словесному. Но нередки были случаи, когда арестовывали, а то и убивали только за принадлежность к духовному сословию: в глазах апологетов нового строя всякий православный священник олицетворял «проклятое прошлое» и был «за царя».

В атмосфере революционных лет произошло отдаление массы верующих от РПЦ. Те, кто исповедовал православие лишь по традиции или из конформизма к государственной религии, не только забыли путь в церковь, но и равнодушно отнеслись к ее разгрому новой властью. Аресты священников, закрытие, а то и разрушение храмов, происходившее по всей стране, лишь в единичных случаях вызывало сопротивление. Из 8 тысяч человек, зачисленных в мартиролог РПЦ за советский период за мученичество лишь незначительную часть составляют оказавшие активное сопротивление разрушению церкви и ее поруганию; большинство приняли мученичество безропотно.

Во второй половине 20-х годов на фоне натиска властей на тр